Марина припарковала машину у обочины и несколько секунд просто сидела.
Дым от мангала был виден ещё из-за поворота: жирный, сытный дым чужого праздника..
Вышла, хлопнула дверью, пошла к калитке. Калитка была открыта: нараспашку, будто так и надо. Будто так всегда.
На участке было людно.
Светлана в шортах и шлёпках стояла у мангала и командовала мужем, который тыкал угли шампуром. Её дети: Кирилл четырнадцати лет и Даша двенадцати, носились между грядками. Тётка Нина сидела на раскладном кресле с кружкой и листала телефон. Ещё какая-то женщина, которую Марина видела один раз в жизни, кажется, подруга Светланы, развешивала что-то на перилах веранды.
В теплице была открыта дверь.
Марина вошла сначала туда.
Три куста элитной клубники вырваны с корнем. Вместе с усами, вместе с недозрелыми ягодами. Земля разрыта: следы подошв, детских кроссовок. Рядом валялась пластиковая коробка, в которой задержались несколько красных, но мятых ягод: как маленькие жертвы чужой жадности .
Постояла минуту. Считала до десяти.
Не помогло.
Вышла.
— О, Марина приехала! — Нина подняла кружку. — Мы тут уже обжились. Хорошо у тебя. Тихо.
— Из теплицы кто брал клубнику?
— Ну дети, наверное. — Светлана даже не обернулась. — Ты же всё равно для себя сажаешь. Мы чуть-чуть взяли.
Чуть-чуть.
Три куста. Каждый — сорт «Азия», двести рублей саженец. Плюс три недели до первого сбора. Плюс урожай, который Марина уже посчитала в уме и внесла в таблицу доходов.
— Холодильник я открыла, — добавила подруга Светланы, выходя с веранды. — Надеюсь, ничего? Там был борщ, мы разогрели.
Марина не ответила.
Зашла на кухню. Открыла холодильник.
Борща не было. Была пустая кастрюля. Ещё три яйца и половина пачки масла.
Закрыла холодильник. Вышла.
— Знаешь это ощущение? Когда вдруг будто бы внутри тебя, где-то глубоко, там, где обычно поселилось терпение, настойчиво шепчущее «держись»... вот там что-то неожиданно хрустит.
Не громко, не драматично: тихий, едва уловимый звук. Как будто тонкая ветка треснула в лесу под чьим-то тяжелым сапогом. И ты замираешь: ведь это был не просто случайный хруст... Это было твое терпение. Именно оно не выдержало, дало трещину. Казалось, что вечное и несокрушимое, а оказалось: хрупкое, несмотря на все твои попытки его сберечь.
Мгновение — и ты понимаешь: что-то изменилось. Той опоры, что была внутри, больше нет.
Приезжали каждый год начиная чуть ли не с начала июня.
Иногда предупреждали за день. Чаще нет.
«Мы тут рядом были, решили заехать», это могло означать неделю.
Марина помнила первый раз: она ещё жила с Антоном. Дом был общий, и визиты воспринимались как часть семейного уклада. Шашлыки, баня, разговоры до ночи. Готовила, накрывала, улыбалась. Думала: это и есть семья.
Потом было расторжение брака.
Суд, раздел имущества, бумаги. Антон хотел продать дом. Марина нет. Взяла кредит под залог машины, чтобы выкупить его долю. Потом рефинансировала ипотеку. Потом работала по две смены в бухгалтерии, а по выходным на участке.
Антон за шесть лет не дал ни рубля.
Алиментов нет, детей не было. Просто обещал помочь с ремонтом. Один раз приехал, покрасил один подоконник и уехал. Как птица, которая случайно залетела не в то окно.
Но вот что интересно: родня никуда не делась. Осталась, как фундамент, закопанный глубоко под домом, вроде и не виден, а тяжесть ощущается всегда.
– Приезжали, как к себе, – вспоминает Марина, и брови её едва заметно поднимаются. Не изумление, нет... Усталость, смешанная с чем-то похожим на resignation, как говорят французы.
Потому что «мы же семья».
Потому что «ты же одна».
Потому что «тебе что, жалко для своих»?
Этот хитрый семейный шантаж был завёрнут в упаковку заботы,но Марина чувствовала каждый колючий шип края. А что сказать на это? Она не знала.
Слова, важные и нужные, стопорились, как старый поезд на заржавевших рельсах, где-то между горлом и зубами, не находя силы выскочить наружу.
Что оставалось делать?
Марина шла на кухню.
Ставила чайник.
Молчала.
Как будто горячая вода могла растворить всё накопившееся, хотя бы на пару минут…
В тот вечер, удивительное дело, скандала не случилось. Тихо всё прошло, буднично. Марина делала всё, как обычно. Молча вытащила из морозилки котлеты (те самые, выручальные, на случай гостей и внезапных арабских набегов родни). Обжарила их на сковородке, поставила на стол хлеб, соль, горячий чай. Машинальные движения, легкая дрожь в пальцах, но ни слова.
Просто сидела с ними за столом, слушала. Иногда кивала, не всегда вслушиваясь в разговоры. Родня гудела, как ульи.
Виталик, муж Светланы, широкоплечий, громкоголосый, привыкший размахивать руками, словно дирижёр на палубе яхты (правда, яхта только в его мечтах, а на деле зарплата водителя погрузчика). Осмотрел участок взглядом знатока:
— Надо бы тут беседку нормальную поставить, — заявил он, не без пафоса. — А то место пропадает.
Пауза. Виталик откусил хлеб, обвёл резиновым вниманием дорожку и сказал:
— И дорожку бы переложить. Тут криво.
Светлана захихикала, в голосе лёгкая насмешка:
— Виталь, ты ещё скажи — забор покрась!
— А что, можно, — Виталик не унимался. — Марин, у тебя краска есть?
Марина тихо подняла глаза: взгляд усталый, без света, но твёрдый.
— Нет, — коротко бросила она. И тут, как ни странно, стало немного тише.
Встала, унесла тарелку, вышла на террасу.
Закурила, хотя бросила три года назад. Сигарета нашлась в кармане куртки, мятая, почти сломанная. Прикурила всё равно.
Голоса из-за двери:
— Устала, наверное.
— Ну она всегда такая. Закрытая.
— Слушай, а дом-то на неё оформлен или как?
— На неё. Но мы же тут всегда были, понимаешь? Антон тут шесть лет прожил.
— Ну, и хорошо, как бы общее.
— Ну да. Продать бы деньги нормальные. Поделить по-человечески.
Марина не двигалась.
Сигарета догорела до фильтра.
Продать. Поделить.
Шесть лет ипотеки, шесть лет двух смен, шесть лет одна с этими грядками, с этим домом, с этими руками в земле. Её руками. А они поделить. Как делят чужое наследство, не вложив ни копейки и ни капли пота.
Зашла внутрь. Пожелала всем спокойной ночи.
Закрылась в спальне.
Достала телефон, открыла таблицу с платежами.
Цифры светились в темноте.
Не спала до трёх.
Утром встала раньше всех.
Нашла блокнот. Написала три слова: «это моя собственность».
Смотрела на них минуту.
Потом открыла браузер и начала искать охранные агентства.
Следующие три недели Марина действовала обдумав и взвесив каждый шаг. Так, как привыкла работать с цифрами. Без лишних движений. Без разговоров.
Сначала, звонок в агентство. Девушка на том конце провода объяснила тарифы, варианты, документы. Марина спросила про собак.
— Патрульная служба с кинологом, это отдельный пакет. Овчарки, — ответила девушка.
— Беру.
Потом забор.
Старый деревянный штакетник давно просился на замену. Теперь появился повод. Профнастил, столбы, автоматические ворота с домофоном. Бригада работала четыре дня. Соседи косились. Марина варила им кофе и улыбалась.
Камеры по углам, у входа, у теплицы.
Домофон с кодом.
Список допущенных лиц: она сама. Соседка Тамара Васильевна, за ключами в экстренном случае. Больше никого.
Никому ничего не сказала.
А тем временем Светлана написала: «Приедем в конце июня, как обычно».
Марина прочитала. Не ответила.
Приехали в субботу, около полудня.
Марина в это время была в теплице — собирала первую клубнику. Слышала, как за воротами остановилась машина.
Тишина.
Потом голос удивлённый, громкий:
— Это что за номер?
Вышла.
У ворот стояла машина Светланы. Все уже выбрались наружу: Светлана, Виталик, Кирилл, Даша, тётка Нина и ещё кто-то, кого Марина не разглядела.
У калитки стоял Сергей, охранник агентства. Сорок лет, форма, спокойное лицо утёса. В руке два поводка. На поводках две немецкие овчарки. Крупные. Рыжие с чёрным. Уши торчком.
Одна из них негромко зарычала.
Даша отступила к машине.
— Вы к кому? — спросил Сергей.
— К Марине! — Светлана скрестила руки. — Мы семья, между прочим.
— По списку вас нет.
— Какому списку?! Мы каждый год сюда приезжаем!
Сергей не двигался. Собаки стояли рядом спокойно, но внимательно. Два рыжих аргумента.
— Территория частная. Вход по разрешению владельца.
— Это ненормально! — голос Светланы поднялся на полтона. — Марина! Марина, выйди!
Марина стояла у теплицы. Видела всё через камеру на телефоне. Подождала ещё немного.
Потом вышла к воротам.
— Привет, — сказала.
.– Ты что устроила?! – Светлана аж подпрыгнула на стуле, глаза — круглее, чем котлеты на тарелке. – Это вообще нормально — собаки, охранник? Мы, по-твоему, кто, преступники?
Марина вздохнула. Не устало, спокойно.
– Нет, – сказала она, – вы гости. Гости, которых я не приглашала.
Светлана возмутилась, пальцы сжала, голос стал чуть выше:
– Мы семья!
Марина смотрела прямо, спокойно, даже голос не дрогнул:
– Ты родственница моего бывшего мужа. Уже шесть лет, как мы не в браке. Дом оформлен на меня. Кредит тоже плачу я.
Светлана покраснела, замерла, но быстро нашлась:
– Мы всегда приезжали!
Марина чуть кивнула:
– Да. Поэтому я и поставила забор.
Виталик сделал шаг вперёд:
— Слушай, не зарывайся. Мы по-человечески приехали, шашлычков пожарить...
Одна из овчарок коротко и чётко гавкнула.
Виталик остановился.
— Сергей, всё в порядке, — сказала Марина.
— Понял. Уезжайте, пожалуйста. Мешаете проезду.
— Да ты! Светлана схватила телефон. Я сейчас Антону позвоню, он тебе объяснит!
— Пусть сначала свою долю кредита заплатит.
Развернулась и пошла обратно в теплицу.
За спиной слышала голоса: возмущённые, громкие, обиженные на весь белый свет. Потом хлопанье дверей и шум мотора.
И тишина.
Взяла корзину. Продолжила собирать клубнику.
Антон позвонил через два дня.
Марина увидела имя на экране. Помедлила секунду: старая привычка вставать по звонку. Взяла трубку.
— Слушаю.
— Ты чего там вытворяешь? — голос был такой, каким всегда говорил, когда считал себя правым. — Детей напугала собаками. Света в слёзы. Ты совсем?
— Поставила охрану на своей территории.
— На своей! — засмеялся. — На нашей даче!
— Антон.
— Что Антон?
— Я шесть лет плачу ипотеку. Одна. Ты не дал ни рубля. Документы на меня. Это не наша дача. Это мой дом. Твою часть я заплатила, хотя ты и копейки не вложил.
Пауза.
— Ты опозорила семью. Взрослые люди, и такой цирк.
— Цирк был, когда ваши дети вырывали мою клубнику. И когда твоя сестра с подругой съели мой борщ и обсуждали, как бы продать мой участок и поделить деньги.
Тишина.
— Что?
— Ты слышал.
— Они не...
— Я стояла за дверью, Антон.
Молчание долгое, как долг, который он так и не собрался отдавать.
— Звони, если по делу. По делу это если решил наконец компенсировать хоть что-то. В остальных случаях — не надо.
Нажала отбой.
Посмотрела на трубку.
Руки не дрожали.
Это было странно, совсем не дрожали.
Июль выдался жаркий и тихий.
Вставала в шесть. Поливала. Собирала. Возила на рынок по средам и субботам. Клубника ушла хорошо — сорт «Азия», крупная, сладкая. Малина тоже. В августе пошла смородина.
Сергей дежурил по выходным с собаками. В будни хватало камер и домофона.
Никто не приезжал.
Светлана написала однажды в июле: «Надеюсь, ты понимаешь, что переступила черту».
Марина не ответила.
Нина прислала голосовое: обиженное, длинное, с апелляцией к памяти покойной бабушки. Марина прослушала до середины, удалила.
В конце августа внесла досрочный платёж по ипотеке.
Открыла приложение банка, нажала кнопку, посмотрела на цифру. Долго смотрела в окно. За стеклом качалась яблоня: та самая, которую посадила в первый год одна, без помощников.
Первый досрочный платёж за шесть лет.
В сентябре сидела вечерами на террасе.
Темнело рано. Запах мяты: посадила вдоль дорожки, и теперь, когда ветер, всё пространство вокруг пахло чем-то чистым, своим, незанятым чужими. Трава только что скошена. Соседи за забором гасили свет.
Овчарки лежали у ворот: обе, растянувшись на боку. Сергей давно уехал, но они привыкли к месту. Охраняли просто так. Из преданности.
На углу теплицы мигала красная точка камеры.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Светланы.
«Ну что, теперь мы тебе никто?»
Марина смотрела на экран.
За воротами проехала машина. Овчарки подняли уши и снова опустили. Не то.
Написала:
«Вы были роднёй. Но стали нахлебниками. А нахлебников у меня больше нет».
Отправила.
Открыла настройки. Нашла уведомления от Светланы. Выключила.
Убрала телефон.
Закат был оранжевый. Такой, что трава казалась золотой, а тени от яблони ложились на землю спокойно и длинно. Одна из овчарок вздохнула протяжно, по-собачьи. Зевнула.
Марина откинулась в кресле.
Тихо.
Просто тихо.
Иногда, чтобы сохранить дом, нужно сначала закрыть ворота.
Сейчас интересно: