Браслет часов болтался на запястье, как обруч на палочке. Бабушка открыла дверь, и первое, что я увидела, — не её лицо, не улыбку, не слёзы. Запястье. Тонкое, белое, с синими прожилками. И часы «Чайка», которые я помнила с детства — раньше они сидели плотно, а теперь проворачивались свободно, циферблатом вниз.
– Настенька, – сказала она. – Приехала.
Я обняла её. И почувствовала рёбра. Не угадала — почувствовала. Каждое. Через кофту, через халат, через всё.
Четыре года я не приезжала. Жила в Екатеринбурге, работала, звонила раз в неделю. Иногда — раз в две. Бабушка говорила: «Всё хорошо, Тамара помогает». И я верила. Потому что так было проще. Потому что билет стоил четыре тысячи в один конец, а отпуск давали десять дней в году. Потому что мне было удобно верить.
Я зашла в квартиру. Запах — застоявшийся, кислый. Не грязь — нет, бабушка всегда была чистоплотной. Но пахло нежилым. Как будто в этих стенах не готовили месяцами.
Заглянула в холодильник.
Пачка макарон на верхней полке. Полбанки абрикосового варенья с мутным сиропом — прошлогоднее, наверное. Три картофелины в нижнем ящике. И всё.
– Бабуль, а продукты где?
– Тамара привезёт. Она в субботу приезжает.
Была среда.
– А до субботы?
– Дотяну. Мне много не надо.
Я закрыла холодильник. Руки сжались сами — пальцы впились в ладони.
– Бабуль, а карточка где? Пенсионная?
– У Тамары. Она мне помогает с финансами. Сама ходит, оплачивает, привозит что надо.
– Что надо — это пачка макарон?
– Настенька, Тамара знает лучше. Она рядом живёт. Ей виднее.
Я присела на табуретку. Кухня была маленькой — я помнила её больше. Или это я выросла. Стол, две табуретки, плита с одной работающей конфоркой. Занавески те же, что при маме. Мама умерла шесть лет назад. Рак. Быстро. Занавески остались.
Я позвонила Тамаре.
– Тёть Тамар, это Настя. Я у бабушки. У неё холодильник пустой.
Тишина. Потом вздох — длинный, театральный.
– Настя, ты когда последний раз приезжала? Три года назад? Четыре? И теперь будешь мне указывать?
– Я не указываю. Я спрашиваю. Где продукты?
– Она плохо ест. Я ей привожу, а она не ест. Возраст.
– У неё рёбра торчат.
– У всех бабушек рёбра торчат. Ты не медик, не ставь диагнозы.
Я стиснула зубы. Челюсть свело.
– Тёть Тамар, верни ей карту.
– Какую карту?
– Пенсионную. Она говорит, что карта у тебя.
Пауза. Потом голос — жёстче, ниже.
– Настя, я её ДОЧЬ. Я забочусь о ней. Ты уехала — я осталась. Карта у меня, потому что маме нельзя доверять деньги. Она забывает пин-код. Путает суммы. Я контролирую расходы.
– Контролируешь? У неё три картошки в холодильнике.
– Я привезу в субботу!
– Сегодня среда.
Она бросила трубку. Я сидела и смотрела на экран. Бабушка стояла в дверном проёме, смотрела на меня. Лицо виноватое — как будто это она в чём-то провинилась.
– Не ругайся с Тамарой, – сказала она. – Она мне помогает.
Я встала. Поехала в магазин. Набрала пакетов на три тысячи — курицу, масло, хлеб, крупы, овощи, сметану, творог, яблоки. Вернулась. Бабушка смотрела на пакеты так, будто я привезла ей шубу.
– Это всё мне?
– Тебе. Ешь.
Она положила себе порцию курицы с гречкой. Маленькую — как воробей. Я положила ещё.
– Много, – сказала она.
– Нормально.
Она ела. Я сидела напротив и не могла смотреть. Отвернулась к окну. За окном — двор, детская площадка. Качели, на которых я каталась в пять лет. Сломанные. Никто не починил.
Вечером, когда бабушка легла, я взяла квитанции из почтового ящика. Четыре штуки — за четыре месяца. Неоплаченные. Тридцать восемь тысяч рублей задолженности. На квитанциях — красные штампы: «Долг».
Тамара «контролировала расходы». Полтора года. И не заплатила за квартиру ни разу за последние четыре месяца.
Утром я сказала бабушке:
– Бабуль, мне нужен пин-код от карты. Твоей пенсионной.
Она посмотрела на меня. Поправила очки — хотя они висели на цепочке, не на носу.
– Зачем?
– Хочу посмотреть, что Тамара оплачивала. Просто для себя.
Бабушка назвала четыре цифры. Год рождения мамы. Моей мамы, своей старшей дочери, которую она пережила.
Я пошла в банк. Попросила выписку за полтора года. Оператор распечатала восемь листов.
Я села в сквере напротив и начала читать.
Пенсия — двадцать четыре тысячи восемьсот рублей. Каждый месяц. Восемнадцать месяцев подряд. Итого — четыреста сорок шесть тысяч четыреста рублей.
Снятия наличных — три-четыре раза в месяц. По пять-восемь тысяч. Но не в бабушкином районе — банкоматы были в другой части города. Там, где жила Тамара.
Покупки картой. Я читала строчку за строчкой. «Золотое Яблоко» — три тысячи двести. «Вайлдберриз» — четыре семьсот. «Вайлдберриз» — две девятьсот. АЗС — две тысячи сто. «Лента» — но не та, что возле бабушки. Та, что возле Тамариного дома. Опять «Вайлдберриз». Опять «Золотое Яблоко». Маникюрный салон — тысяча восемьсот. Маникюрный салон — тысяча восемьсот. Каждые три недели.
Бабушке — четыре-пять тысяч наличными в месяц. Я прикинула: за полтора года бабушка получила тысяч восемьдесят, от силы. Из почти четырёхсот пятидесяти.
Триста шестьдесят пять тысяч. Триста шестьдесят пять тысяч бабушкиной пенсии ушли на Тамарину помаду, маникюр, заправку и маркетплейс.
Руки не дрожали. Странно — я ждала, что задрожат. Но нет. Было другое чувство — тяжёлое, давящее. Как будто положили плиту на грудь.
Я вернулась к бабушке. Она сидела у окна, смотрела на площадку.
– Бабуль, я заблокировала старый пин-код. Перевыпустила карту на твой номер. Новая придёт через три дня.
Она повернулась. Глаза — растерянные.
– А Тамара?
– Тамара больше не будет «помогать с финансами».
– Настенька, она обидится.
– Бабуль, у тебя долг за коммуналку тридцать восемь тысяч. Тебе отключат горячую воду.
Она ахнула. Тихо, по-старушечьи. Прижала руку к груди.
– Как тридцать восемь? Тамара же платила.
– Не платила. Четыре месяца.
Бабушка молчала. Потом сняла очки с цепочки, протёрла полой халата. Надела. Сняла. Опять протёрла.
– Может, забыла, – сказала она.
Я не стала спорить. Достала телефон. Набрала Тамару.
– Тёть Тамар, карту я забрала. Новая выпущена на бабушкин номер.
Тишина. Две секунды. Потом крик.
– Ты! Не имеешь! Права! Я — её дочь! Я за ней ухаживаю! Ты приехала на два дня и решила тут командовать?!
– Тёть Тамар, я посмотрела выписку.
Тишина.
– Какую выписку?
– Банковскую. За полтора года. «Золотое Яблоко», «Вайлдберриз», маникюрный салон. Каждые три недели. На бабушкину пенсию.
Молчание. Длинное. Потом — другим голосом, тише:
– Это мои расходы на маму. Я покупала ей вещи.
– В «Золотом Яблоке»? Помаду за три тысячи — семидесятидевятилетней женщине, у которой три картошки в холодильнике?
– Ты ничего не понимаешь! Ты уехала! Ты бросила её! Я тут одна тяну!
– Ты тянешь двадцать четыре тысячи восемьсот в месяц. Бабушкиных. А отдаёшь ей четыре. И даже за квартиру не платишь.
Она бросила трубку. Опять.
Я заплатила за коммуналку. Тридцать восемь тысяч — со своей карты. Закупила продуктов на неделю вперёд. Составила список — что и когда покупать. Нашла в интернете службу доставки, которая работает в бабушкином городе. Оформила подписку — раз в неделю, стандартный набор.
Бабушка ходила за мной по квартире, как потерянная. Трогала пакеты с крупами. Открывала холодильник — смотрела. Закрывала. Через полчаса — опять открывала.
– Это правда всё моё? – спросила она.
Я чуть не заплакала. Но не заплакала.
– Правда, бабуль.
Вечером позвонила двоюродная сестра Лена — Тамарина дочь.
– Насть, мама говорит, ты бабушкину карту украла.
– Украла?
– Ну, забрала без спроса. Бабушка не может сама распоряжаться, она старенькая, забывает всё.
– Лен, бабушка помнит пин-код наизусть. Год рождения моей мамы. Она помнит, когда Тамара последний раз приходила — в субботу. Помнит, что ей оставили батон и пакет молока. Она не забывает. Она голодает.
– Ну ты преувеличиваешь.
– У неё одиннадцать килограммов минус за полтора года. Хочешь — приезжай, посмотри.
Лена замолчала.
– Насть, может, вы как-то между собой разберётесь? Без скандала?
– Лен, я тебе сейчас скину выписку. Посмотри, на что твоя мама тратила бабушкину пенсию.
Скинула. Лена перезвонила через двадцать минут.
– Это. Это точно с бабушкиной карты?
– Да. Могу скан показать.
– «Золотое Яблоко». Семь раз за полгода. Это. Это мамины покупки.
– Да.
Лена помолчала.
– Я не знала, – сказала она.
– Теперь знаешь.
Утром приехала Тамара. Без звонка. Я открыла дверь — она стояла на пороге. Пальто расстёгнуто, лицо красное. Ногти — свежий маникюр, тёмно-вишнёвый. Бабушкин маникюр, по сути.
– Верни карту, – сказала она.
– Нет.
– Это карта моей матери. Я её дочь. Я имею право распоряжаться.
– Нет, не имеешь. Карта оформлена на бабушку. Бабушка дееспособна. Она не назначала тебя опекуном. Ты просто забрала.
Тамара зашла в квартиру. Я не стала останавливать — не хотела толкаться на пороге.
– Мама! – крикнула она. – Мама, скажи ей, что я забочусь о тебе!
Бабушка вышла из комнаты. Маленькая, в том же халате. Часы болтаются на запястье.
– Тамара, не кричи, – сказала она.
– Мама, она забрала твою карту!
– Я знаю. Я сама ей пин-код дала.
Тамара замерла. Посмотрела на бабушку. Потом на меня.
– Ты её настроила, – сказала она мне. – Приехала на два дня и настроила.
– Тёть Тамар, я покажу тебе выписку. При бабушке. Сядь.
– Не буду я ничего смотреть!
Я положила листы на стол. Восемь страниц. Обвела маркером — жёлтым, из Вариного пенала, который нашла в шкафу — строчки с «Золотым Яблоком», «Вайлдберриз», маникюрным салоном, АЗС.
– Это бабушкина помада за три тысячи двести? – спросила я.
Тамара не ответила.
– Это бабушкин маникюр? Каждые три недели? Бабушка, тебе делают маникюр?
Бабушка покачала головой.
– А это — АЗС. У бабушки нет машины. У тебя — есть.
Тамара стояла посреди кухни. Лицо менялось — от красного к белому, как светофор наоборот.
– Я тратила на дорогу. До мамы и обратно. Бензин — тоже расход.
– Ты живёшь в двадцати минутах на автобусе. Автобус стоит тридцать два рубля. Ты тратила на АЗС по две тысячи в месяц. С бабушкиной карты. На свою машину.
– Это расходы на уход за мамой!
– Тётя Тамара, – я сказала это ровно, без крика, – бабушка похудела на одиннадцать килограммов. У неё долг за квартиру тридцать восемь тысяч. Она ела макароны с вареньем. А ты покупала себе косметику на её пенсию. Полтора года. Триста шестьдесят пять тысяч рублей.
– Ты! Ты мне ещё предъявлять будешь?! Ты где была четыре года?! Я одна тут!
– Да, я была далеко. Но я не забирала у неё карту. И не морила голодом.
Тамара схватила сумку. Достала телефон.
– Я вызываю полицию. Ты украла банковскую карту. Это кража.
– Вызывай.
Она набрала. Я стояла и ждала. Бабушка сидела за столом, трогала пальцами выписку. Водила по строчкам — читала.
– Тамара, – сказала она тихо. – Тут написано «Золотое Яблоко». Что это?
– Мама, не слушай её!
– Это магазин косметики, бабуль, – сказала я.
Бабушка замолчала. Сняла очки. Положила на стол. И больше не надевала, пока не уехала Тамара.
Участковый приехал через сорок минут. Молодой, спокойный. Представился — Роман.
Тамара говорила первая. Быстро, сбиваясь:
– Моя племянница приехала из другого города и забрала у моей матери банковскую карту. Самовольно. Без моего согласия.
Участковый посмотрел на меня.
– Это ваша карта? – спросил он бабушку.
– Моя, – сказала Зоя Ивановна. – Пенсионная.
– Вы давали её племяннице?
– Внучке. Да. Я сама дала ей пин-код.
Участковый повернулся к Тамаре.
– Тамара Викторовна, карта принадлежит вашей маме. Она передала её добровольно. Состава преступления я не вижу.
– Она не понимает, что делает! Она старая! Ей семьдесят девять лет!
– Мама, – сказала бабушка, и голос был такой, какого я никогда не слышала. Тихий, но с чем-то стальным на дне. – Мне семьдесят девять. Но я помню, сколько мне привозят хлеба в неделю. Одну булку. И пакет молока. А пенсия — двадцать четыре тысячи.
Тамара открыла рот. Закрыла.
Участковый записывал.
Я достала выписку. Положила перед ним.
– Это выписка с пенсионной карты моей бабушки за полтора года. Карту держала Тамара Викторовна. Вот траты: косметика, маникюр, заправка. Вот снятия наличных — всё не в бабушкином районе. Вот неоплаченная коммуналка — тридцать восемь тысяч долга. Вот бабушка — она похудела на одиннадцать килограммов за полтора года.
Я достала телефон. Фото холодильника — то, что сделала в первый день. Дата стояла на экране.
– Это её холодильник в день моего приезда. Макароны и варенье.
Участковый листал выписку. Молча.
Тамара стояла у стены. Маникюр — тёмно-вишнёвый, на безымянном пальце — стразик. Тысяча восемьсот рублей. Бабушкиных.
– Тёть Тамар, – сказала я. – Пишите заявление на меня. Пожалуйста. Только я тогда тоже напишу. О систематическом хищении пенсии у пожилого человека. Полтора года. Триста шестьдесят пять тысяч рублей. Статья сто пятьдесят девять, часть вторая. Мошенничество с причинением значительного ущерба.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел — старый, «Атлант», ещё дедушкин.
Тамара смотрела на меня. Потом на участкового. Потом на мать.
– Мама, – сказала она. – Скажи ей.
Бабушка сидела за столом. Без очков. Маленькая, худая. Руки на коленях — запястья тонкие, часы провернулись циферблатом вниз.
– Я ничего не скажу, – сказала бабушка. – Настя права.
Тамара застегнула сумку. Щелчок замка — резкий, как пощёчина.
– Вы все пожалеете, – сказала она.
И вышла.
Участковый посидел ещё минут пятнадцать. Записал показания бабушки. Посмотрел на выписку. Сказал:
– Если захотите подавать заявление — обращайтесь. Я всё зафиксировал.
Я проводила его до двери. Вернулась на кухню.
Бабушка сидела на том же месте. Не двигалась. Я села рядом. Взяла её руку — лёгкую, сухую, в коричневых пятнышках. Застегнула ремешок часов на последнюю дырочку. Всё равно болтались. Но чуть меньше.
– Бабуль, всё. Теперь карта у тебя. Доставка оформлена. Коммуналка оплачена.
Она кивнула. Потом сказала:
– Тамара — моя дочь.
– Я знаю.
– Она не плохая. Она просто. Привыкла.
Я не ответила. Сидела и держала её за руку. За окном темнело. На детской площадке качели скрипели на ветру — тот же звук, что двадцать пять лет назад.
На следующий день я уезжала. Оставила в холодильнике продуктов на две недели. Повесила на холодильник список — телефон доставки, телефон соцработника, мой номер крупными цифрами. Бабушка стояла в прихожей.
– Приедешь ещё? – спросила она.
– Через месяц. Обязательно.
– Ты на Тамару не злись.
Я застегнула куртку. Посмотрела на неё. Хотела сказать: «Бабуль, она тебя обирала полтора года. Ты голодала. Она покупала себе помаду на твою пенсию». Но не сказала.
– Я не злюсь, – соврала я. – Я просто считаю.
Обняла её. Рёбра всё ещё выступали. Но чуть меньше, чем три дня назад. Или мне показалось.
Прошёл месяц. Тамара не звонит — ни бабушке, ни мне. Родня раскололась пополам. Дядя Витя — Тамарин муж — написал мне: «Настя, ты перегнула. Тамара мать родную не обворовывала, она помогала как могла». Двоюродная Лена молчит — видела выписку и не знает, на чью сторону встать.
Бабушка набрала три килограмма. Соцработница приходит три раза в неделю. Доставка привозит продукты каждый понедельник. Коммуналка оплачена до июня. Я перевожу бабушке пять тысяч в месяц — на мелочи.
Часы на запястье всё ещё болтаются. Но запястье уже не такое тонкое.
Я угрожала родной тёте уголовной статьёй. При участковом. При бабушке. Забрала карту, не спросив Тамару. Сменила пин-код без её ведома. Выложила выписку перед чужим человеком — униформа и протокол.
Тамара говорит — я её унизила. Что можно было поговорить по-семейному. Что я приехала на три дня и разрушила отношения, которые она «выстраивала четыре года».
А бабушка ела макароны с вареньем. Полтора года. Одна.
Я перегнула? Или с теми, кто обирает стариков, церемониться не надо — даже если это родная кровь?