– Опять! – я замерла посреди комнаты.
Стук снизу. Резкий. Три удара подряд.
Тимур только что уснул. Полтора часа я качала его на руках. Колики замучили – кричал так, что голова раскалывалась. Еле дождалась пока затих. Я положила его в кроватку. Выдохнула.
И тут – бам, бам, бам.
Я сжала кулаки. Восемь недель мы здесь живём. Восемь недель эта женщина снизу стучит в потолок. По четыре раза в день. Ночью особенно.
– Что ей надо? – прошептала я.
Максим в командировке. Я одна. Ребёнок болеет. А она стучит.
Я подошла к окну. Внизу горел свет – квартира прямо под нашей. Третий этаж. Там живёт пожилая женщина. Я видела её раз пять за два месяца. Седые волосы, прямая спина. Смотрит строго.
Тимур заворочался. Я замерла. Только бы не проснулся.
Он открыл глаза. И заплакал.
Я несла Тимура на руках по коридору. Шестой круг. Он кричал – пронзительно, без остановки. Я качала его, шептала что-то. Бесполезно.
Часы показывали половину первого ночи.
Стук снизу. Громкий. Настойчивый.
Я остановилась.
– Всё, – сказала я вслух. – Хватит.
Подошла к дивану. Подняла ногу. Ударила пяткой в пол.
Раз. Два. Три.
Тишина внизу.
Я выдохнула. Тимур всё ещё плакал. Я прижала его к себе. Пошла на кухню за бутылочкой.
Через десять минут он выплюнул соску. Заснул у меня на плече.
Я опустила его в кроватку. Укрыла одеялом. Села рядом на пол. Закрыла глаза.
Стук снизу. Четыре удара.
Я открыла глаза. Посмотрела в потолок.
– Ты что, издеваешься? – прошептала я.
***
На следующий день я встретила соседку Люду на площадке. Она живёт на четвёртом этаже.
– Люда, – окликнула я её. – Вы знаете женщину с третьего? Прямо подо мной?
Люда повернулась.
– Вера Львовна? Знаю. А что?
– Она стучит в потолок. Каждый день. Ночью тоже.
Люда нахмурилась.
– Стучит?
– Да. По пять раз. Я не понимаю, что ей нужно.
Люда пожала плечами.
– Может, ей что-то мешает. Музыка? Телевизор?
Я покачала головой.
– Какая музыка? У меня ребёнок. Он плачет, да. Но я же не виновата. Это колики. Все младенцы плачут.
– Ну, попробуй поговорить с ней, – Люда открыла дверь своей квартиры. – Может, она не знает, что у тебя малыш.
Я вернулась домой. Тимур спал в коляске на балконе. Я села на диван. Достала телефон.
Набрала в поиске: «Соседка стучит в потолок что делать».
Читала форумы. Советы. «Звукоизоляция». «Участковый». «Записывать на видео».
Я опустила телефон.
Не буду я с ней разговаривать. Пусть первая придёт, если проблема.
Стук снизу. Три удара.
Я вскочила. Подошла к балкону. Тимур открыл глаза.
Я подняла его. Он заплакал.
Утром в почтовом ящике лежала записка.
Я развернула листок. Почерк крупный, старческий.
«Уважаемая соседка. Пожалуйста, будьте потише. Я не сплю. Мне очень трудно. Вера Львовна. Кв. 38».
Я перечитала. Сжала записку в кулаке.
Потише? У меня грудной ребёнок. Как «потише»?
Я поднялась домой. Открыла дверь. Тимур кричал в кроватке.
Я подошла к нему. Взяла на руки. Он захлёбывался от плача. Красный весь.
– Тише, тише, – я качала его. – Всё хорошо.
Он плакал. Я несла его к окну. Показывала машины внизу. Говорила что-то. Он не слушал.
Два часа я пыталась успокоить его. В три дня он с трудом уснул.
Я положила его в кроватку. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила залпом.
Села за стол. Взяла ручку. Лист бумаги.
Написала:
«Вера Львовна. У меня ребёнок. Ему месяц. Он болеет. Я не могу заставить его молчать. Это не музыка. Это младенец. Прошу понять. Настя. Кв. 48».
Спустилась на третий этаж. Сунула записку под дверь квартиры тридцать восемь.
Поднялась обратно.
Легла на диван. Закрыла глаза.
Через день в ящике была новая записка.
«Настя. Я понимаю. Но мне плохо. Может, что-то можно сделать? Вера Львовна».
Я смяла листок. Бросила в мусорку.
Что я могу сделать? Заклеить ребёнку рот?
***
Максим позвонил вечером.
– Как вы там? – голос у него усталый.
– Нормально, – я смотрела в окно. – Тимур плачет. Соседка достала.
– Какая соседка?
– Снизу. Стучит все время. Пишет записки. Требует тишины.
Максим вздохнул.
– Поговори с ней. Спокойно.
– Я написала записку. Она всё равно жалуется.
– Ну, попробуй сходить к ней. Объясни ситуацию.
– Не хочу. Пусть сама приходит, если такая обиженная.
Максим замолчал.
– Хорошо, – сказал он. – Когда вернусь, сам схожу.
Я положила трубку.
Через час Тимур проснулся. Заплакал. Я взяла его на руки.
Он кричал. Я ходила по комнате. Качала. Напевала песенку.
Стук снизу. Громкий. Пять ударов подряд.
Я остановилась.
– Всё, – сказала я. – Достала.
Подняла ногу. Ударила в пол. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
– Получай, – прошептала я.
Тимур захлёбывался от плача.
Я понесла его на кухню.
На следующий день я нашла ещё одну записку.
«Настя. Прошу вас. Очень прошу. Я не могу так больше. Вера Львовна».
Я порвала листок пополам. Бросила в ящик обратно.
И написала свою:
«Вера Львовна. У меня ребёнок. Он плачет, потому что болен. Я ничего не могу с этим сделать. Если вам мешает – купите беруши. Настя».
Сунула под дверь.
Поднялась домой.
***
Вечером позвонила мама.
– Как дела, доченька?
– Устала, – я легла на диван. – Тимур не спит. Соседка стучит. Я схожу с ума.
– Какая соседка?
Я рассказала. Про стук. Про записки. Про требования тишины.
– Да как она смеет? – возмутилась мама. – У тебя младенец!
– Вот и я говорю.
– Иди к участковому. Пусть разбираются.
Я задумалась.
– А можно так?
– Конечно. Ты ничего не нарушаешь. Это она тебе покой портит.
Я повесила трубку.
Записала номер участкового с сайта.
Участковый приехал через три дня.
Молодой. Усталый вид.
– Здравствуйте, – он прошёл в квартиру. – Вы жаловались на соседку?
– Да, – я держала Тимура на руках. – Она стучит в потолок. Каждый день. По несколько раз.
– Понятно. А вы с ней разговаривали?
– Записки писали. Она требует тишины. А у меня ребёнок. Он плачет. Я не виновата.
Участковый кивнул.
– Я схожу к ней. Поговорю.
Он ушёл. Я осталась у двери. Слушала.
Через пять минут услышала голоса внизу. Не разобрала слов.
Участковый вернулся.
– Я поговорил. Она сказала, что шум очень сильный. Просит понять.
– Я ей объяснила. У меня грудной ребёнок. Что я должна делать?
– Она пожилая. Ей трудно. Может, постараться как-то...
– Как? – я перебила его. – Заткнуть ребёнку рот?
Участковый развел молча руками.
– Я не знаю. Попробуйте как-то договориться сами. Если что – звоните.
Он ушёл.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
– Бесполезно, – прошептала я.
Тимур заворочался. Я понесла его в комнату.
***
В тот вечер он плакал три часа подряд. Я ходила с ним на руках. Пела. Качала. Ничего не помогало.
Стук снизу. Громкий. Настойчивый.
Я опустила Тимура в кроватку. Подошла к окну. Посмотрела вниз.
Свет в окнах третьего этажа. Вера Львовна не спит.
Я сжала кулаки.
– Ты что, не понимаешь? – прошептала я. – У меня ребёнок болеет!
Стук повторился.
Я развернулась. Подняла ногу. Ударила в пол.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.
– Получай! – крикнула я.
Тимур заплакал громче.
Я взяла его на руки. Села на диван. Качала.
Он уснул только в пять утра.
Я положила его в кроватку. Упала на кровать сама.
Закрыла глаза.
***
Через неделю я встретила Веру Львовну у подъезда.
Она выходила. Я входила. Тимур спал в коляске.
Мы столкнулись у дверей.
Я увидела её вблизи. Седые волосы. Морщины. Трость в руке.
Она посмотрела на меня. Открыла рот.
Я не дала ей сказать.
– Вы! – выпалила я. – Вы достали меня своим стуком!
Люди на улице обернулись.
Вера Львовна отступила.
– Я... – начала она.
– У меня ребёнок! – я повысила голос. – Грудной! Он болеет! Что вы от меня хотите?
– Я не...
– Вы стучите день и ночь! Пишете записки! Я хожу по врачам! Я не сплю неделями! А вы требуете тишины!
Вера Львовна молчала. Смотрела на меня. Лицо бледное.
– Я всё поняла, – продолжила я. – Вам наплевать на чужих детей. Вам лишь бы покой! Вы эгоистка!
Она открыла рот. Закрыла. Опустила глаза.
Развернулась. Пошла прочь. Опираясь на трость.
Я смотрела ей вслед. Дышала тяжело.
Одна из соседок подошла ко мне.
– Настя, – тихо сказала она. – Ты знаешь, что она глухая?
Я обернулась.
– Что?
– Вера Львовна. Она почти не слышит. Носит слуховой аппарат.
Я молчала.
– И она стучит тростью. Когда ходит. У неё больная нога.
Я почувствовала, как холод растекается по спине.
– Но она... писала записки. Жаловалась на шум.
Соседка кивнула.
– Она слышит низкие частоты. Плач ребёнка пробивает. Через пол. Ей действительно плохо. Она пыталась с тобой поговорить. А ты...
Она замолчала. Посмотрела на меня. Покачала головой.
Ушла.
Я стояла у подъезда. Смотрела на дверь.
Вера Львовна скрылась внутри.
Я опустилась на лавочку.
Тимур проснулся. Заворочался. Я не шевелилась.
Глухая. Трость.
Она не стучала в потолок специально. Она ходила. А я думала, что она издевается.
Она писала записки. Просила. Объясняла, что ей плохо.
А я рвала их. Отвечала грубо. Жаловалась на неё.
Я закрыла лицо руками.
Тимур заплакал. Я взяла его из коляски. Прижала к себе.
– Я дура, – прошептала я. – Полная дура.
***
Вечером я позвонила Максиму.
– Я наорала на соседку, – сказала я.
– На ту, что стучала?
– Да. Только она не стучала. Она ходила с тростью. Она глухая, Макс.
Максим молчал.
– Я кричала на неё при людях. Называла эгоисткой. А она просто пыталась объяснить, что ей плохо.
– Господи, – выдохнул Максим.
– Я написала ей три записки. Грубых. Сказала купить беруши. Пожаловалась участковому.
– Настя...
– Она старая. Одинокая. Ей действительно плохо. А я...
Я замолчала.
– Извинись, – сказал Максим. – Сходи к ней. Объясни.
– Я боюсь. Мне стыдно.
– Всё равно иди. Чем дольше тянешь, тем хуже.
Я повесила трубку.
Тимур спал. Я подошла к двери. Надела куртку.
Спустилась на третий этаж.
Остановилась у квартиры тридцать восемь.
Подняла руку. Нажала на звонок.
Тишина.
Я подождала. Нажала ещё раз.
Ничего.
– Вера Львовна, – позвала я. – Откройте, пожалуйста.
Тишина.
Я приложила ухо к двери. Слышала шаги внутри. Медленные.
– Вера Львовна, – повторила я. – Я хочу извиниться.
Шаги остановились.
Я ждала.
Дверь не открылась.
Я постояла ещё минуту. Развернулась. Поднялась домой.
На следующий день я снова пришла. Позвонила. Никто не открыл.
Написала записку:
«Вера Львовна. Простите меня. Я не знала. Мне очень стыдно. Настя».
Сунула под дверь.
Через день записка всё ещё лежала там. Не взятая.
Я написала ещё одну.
«Вера Львовна. Пожалуйста, откройте. Я хочу поговорить».
Опустила в щель.
***
Прошла неделя. Я видела свет в её окнах вечерами. Она была дома. Но не открывала.
Тимур плакал по ночам. Я ходила с ним по комнате. Тихо. Осторожно.
Стука снизу больше не было.
Максим вернулся из командировки.
– Ты ходила к ней? – спросил он.
– Пыталась. Не открывает. Я оставляю записки. Она не берёт.
Максим обнял меня.
– Дай ей время.
Я кивнула.
Но время шло. Вера Львовна не выходила на лестницу, когда я проходила мимо. Не отвечала на звонки.
Я встретила соседку Люду.
– Как Вера Львовна? – спросила я.
Люда посмотрела на меня холодно.
– Не знаю. Она ни с кем не разговаривает.
– Люда, я не хотела. Я правда не знала.
– Знаешь, Настя, – Люда остановилась. – Иногда надо сначала узнать, а потом орать. А не наоборот.
Она ушла.
Я стояла на площадке. Смотрела на дверь квартиры тридцать восемь.
Тимур заворочался в коляске. Я толкнула её к лифту.
***
Прошёл месяц. Вера Львовна не отвечала. Я перестала ходить к ней. Перестала писать записки.
Просто каждый вечер, когда Тимур плакал, я вспоминала её лицо. Как она отшатнулась, когда я кричала.
Как опустила глаза.
Как ушла, опираясь на трость.
Максим говорит, что пройдёт время. Что она простит.
Но я не уверена.
Я виновата. Я это знаю.
Но имела ли я право защищать покой своего ребёнка? Или должна была сначала разобраться?
Перегнула я? Или любая мать на моём месте так бы поступила?
Спасибо, что дочитали до конца!
Ваше мнение очень важно.
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Они вдохновляют на новые рассказы!
Еще больше ДУШЕВНЫХ РАССКАЗОВ здесь 👈
Рекомендуем:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!