Октябрь доживал свои последние тёплые дни, словно назло, словно издеваясь над моим внутренним холодом. Я сидела на кухне в маминой квартире, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела, как за окном ветер срывает последние жёлтые листья с клёна во дворе. Они кружились в прощальном танце, падали на мокрый асфальт и прилипали к нему навсегда. Как я прилипла к нему. К Глебу. К Поле. К той жизни, которая осталась там, в огромной квартире за высоким забором.
Прошла неделя. Самая длинная неделя в моей жизни.
Я знала, что он тоже страдает. Оля, которая поддерживала со мной связь сейчас почти круглосуточно , рассказывала обрывки того, что удавалось узнать от Димы . Глеб замкнулся. Он перестал появляться в клубах, перевёл всё управление на заместителей. Сам сидел дома с Полей, сам водил её в сад, сам готовил (Оля сказала, что ужины у них теперь из серии «доставка или яичница»). Он снова надел ту самую броню — непроницаемую, холодную, чёрную. Только теперь она была не для внешнего мира, а для меня, для него. Для всех.
Борьба с Жанной закончилась, практически не начавшись. Её адвокаты, изучив ситуацию, быстро объяснили горе-мамаше, что шансов у неё нет. Официальный отказ, подписанный собственноручно, отсутствие каких-либо попыток интересоваться ребёнком все это время , да и прошлое ее, стабильное положение отца — всё было против неё. Адриан, её муж, узнав детали (в том числе сумму, которую Глеб готов был выложить на лучших адвокатов), быстро свернул активность. Он вообще считал, что такие дела надо решать мирно, чтобы не навредить ребенку прежде всего. Они уехали. Так же внезапно, как появились. Оставив после себя только выжженную землю и разбитое вдребезги моё сердце.
Мама, узнав о «техническом предложении», сначала онемела, а потом выдала:
— Это что ж за дурак такой? Любит женщину, а сказать не может? Всё ему бизнес, схемы, решения... Эх, мужики! — она махнула рукой и ушла на кухню печь пирожки. Её еще один способ терапии кроме работы.
Оля была более прямолинейна:
— Ника, он идиот. Медведь , так и не научившийся ездить на велосипеде! Козел! Му...к! Клинический. Такие, как он, либо вообще не женятся, либо делают предложение раз в жизни, и обязательно всё испортят своим косноязычием. Своей тупостью , своей черезмерной уверенностью, что все будет так, как он решил . Но, — она помолчала, — ты же его любишь. И он тебя любит. Просто разговаривать не умеет. Его научили бить, защищать, зарабатывать, но не говорить о чувствах. Это ты можешь ему дать. Хотя...это путь...самопожертвования ради чего? Так можно просто сгореть до тла, до...до ненависти, безразличия...
— Он не просил, — горько усмехнулась я. — Он предложил сделку. Понимаешь? Сделку! Словно это очередной его бизнес-план , который он решил воплотить в реальность. Он был готов . Марально, материально, юридически...даже документы все подготовил. Нужна была моя подпись. Все так ...банально и просто. А дальше...дальше работа юристов.- горько усмехнулась я.- Лёль, это я...я навыдумывала себе...его любовь.А ее не было! Никогда! Была выгода. Все как в его мире принято, все , как он привык.
— Ник, а может... А ты попробуй перевести это с его языка на человеческий. Он сказал: «Я хочу, чтобы ты была моей женой, потому что без тебя моя дочь не в безопасности, а значит, и я не могу быть спокоен. Ты — моя семья, и я хочу закрепить это так, чтобы никто не посмел разрушить». Просто он выразился, как на совете директоров. Придурок, конечно. Но любящий придурок.
- Лёль, ты его защищаешь?
- Нет! Просто...просто пытаюсь понять. Объективно. Я же вижу как ты страдаешь!- обняла меня.- Убить его хочется. Я Диме сказала, чтобы не приезжал пока, а то он окажется крайним. Понимаешь?
- Угу!- улыбнулась, смахивая слезу.- Дима другой. И он же не виноват , что его друг такой. Да и...насильно любить не заставишь. А знаешь, я ему благодарна. Да! За те месяцы счастья. Пусть это и была иллюзия, мои фантазии. Все равно! Спасибо!
Оля говорила , говорила...приводила доказательства , ругала , оправдывала, успокаивала...
Я слушала и понимала, что Оля , возможно, в чем- то права. Но обида всё ещё жгла изнутри, как раскалённый уголь. Мне нужно было, чтобы он сказал это сам. Не через подругу, не через поступки, а словами. Простыми, человеческими словами. Я заслужила это право. Да и поступков не было...так чтобы только для меня...
С Полей мы общались по телефону каждый вечер. Глеб, видимо, сам набирал мой номер и давал трубку дочери.
— Ника, а почему ты не приходишь? Ты заболела? — голосок в трубке звучал жалобно, с нотками обиды.
— Да, малыш, немножко приболела. Чтобы тебя не заразить, мне надо побыть отдельно. Но я скоро поправлюсь, обещаю.
— А я тебе рисунок нарисовала! Где мы с тобой и папа, и Маркиз, и море! Папа сказал, что ты выздоровеешь , и мы его повесим на стену. Ты выздоравливай скорее, ладно? Скоро ж Новый год. Мы поедем к Деду Морозу. Мы ему и письмо писать будем.
Я сглатывала слёзы и обещала. А потом долго сидела, уставившись в стену, и представляла, как он стоит рядом, слушает этот разговор и, возможно, тоже сглатывает что-то, застрявшее в горле. А может и нет. Может это опять мои фантазии. И все это он делает только ради дочери, ее спокойствия.
Работа стала моим спасательным кругом. Я расширила круг клиентов, взяла несколько новых случаев, погрузилась в консультации с головой. Чужие проблемы, чужие дети, чужие семьи помогали забыть о своей боли . Но вечерами, когда наступала тишина, пустота возвращалась. Маленькая моя квартира, когда-то такая уютная, теперь казалась тесной клеткой. Маркиз, которого я забрала (Глеб прислал его с водителем, даже не позвонив сам), тоскливо бродил по углам и иногда садился у двери, глядя на неё с немым вопросом. Он тоже скучал по своей лежанке у камина и по Поленькиным объятиям.
Однажды в выходной мама заехала ко мне ненадолго и ушла быстро, оставив готовые продукты, сказав, что «по делам». Вернулась вечером, раскрасневшаяся, с влажными глазами и странной улыбкой.
— Где ты была? — спросила я подозрительно, наливая нам чай.
— Так… встречалась кое с кем, — уклончиво ответила она.
— С кем?
— С внучкой своей, — сдалась она. — С Полей.
Я замерла.
— Мама! Как ты?..
— А вот так! Позвонила этому твоему… Чернову, попросила разрешения повидать девочку. Он не отказал. Мы встретились в кафе, в центре. Поля такая умница! Рассказывала про сад, про то, как они с папой суп варят (это ж надо, суп!), про Маркиза спрашивала , скучает. И про тебя спрашивала. Я сказала, что ты скоро поправишься и вернёшься.
— Мама…
— А он, — продолжила она, — передал тебе вот это.
Она протянула мне небольшой свёрток. Внутри оказалась Полинин рисунок, тот самый, где мы все вместе у моря, и маленькая записка, детским карявым почерком: «НИКА ВЫЗДАРАВЛИВАЙ СКАРЕЙ МЫ ТЕБЯ ЖДЁМ». А с обратной стороны, другим почерком, твёрдым, мужским, всего одно слово: «Прости».
Я прижала рисунок к груди и разрыдалась. Мама обняла меня, гладила по голове и приговаривала:
— Глупые вы оба. Такие сильные и такие глупые. Любовь — она не терпит гордости, дочка. Она терпит только правду. И прощение. А вы оба гордые. Разрушаете себя и все вокруг сами.
В тот вечер я долго сидела у окна, глядя на звёзды. Те же звёзды, что светили над нами в мае, в его недостроенном доме. Я вспоминала его руки, его голос, его поцелуи. Вспоминала, как он возился с Полей, как смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Как сказал тогда, на море: «Ты единственная, кто видит меня». Он видел меня. Я видела его. Так почему мы не можем быть вместе из-за каких-то дурацких слов?
Я взяла телефон. Набрала сообщение. Стерла . Набрала снова. Опять стерла. Потом, решившись, написала коротко: «Рисунок получила. Спасибо. Я скучаю по Полине .» Хотелось написать - " И по тебе..." Но не написала.
Ответ пришёл через минуту: «Я тоже схожу с ума. Можно приехать?»
Я долго смотрела на экран. Пальцы дрожали.
«Нет! Я пока не готова...».
«Я буду ждать. Сколько скажешь».
И это «сколько скажешь» было, наверное, самым правильным, что он мог сказать. Не напор, не давление, не решение. А обещание ждать. Впервые он не решал, а предлагал выбор мне. Маленький шаг. Но такой важный.
Я выключила телефон, свернулась калачиком на кровати, вдыхая запах рисунка, пахнущего Полей и немного им , наверное, держал в руках, когда упаковывал. За окном моросил холодный дождь, но в груди понемногу разгорался крошечный, робкий огонёк. Может, мы ещё научимся говорить на одном языке. Может, любовь ,действительно ,сильнее гордости. Может и он любит . Так же как я. И, может быть, завтра я наконец решусь.
А пока — просто ждать. И верить.