Всем привет и теперь новый рассказ в жанре антиутопия.
— Куда ж тебя несёт? — кричу я Даньке, хватая его за капюшон. — Я ж говорил, смотри, где «мёртвые зоны»!
— Да смотрю! — огрызается он, вырываясь. — Чего толкаешься?
— А ты не спорь. «Санитары» сцапают — и крышка.
Сыну десять, а он всё никак не вырастет. В «Низинах» скверная атмосфера — не воздух, а серая взвесь, солнца не видно за куполом-близнецом верхнего сектора. Да и жратва не та, что у тех, кто завтракает трюфелями. Даня тощий, как щепка, юркий и дерзкий. Сестра его, Маша, не лучше. Ей четырнадцать — в ином мире девушка на выданье. Да какое выданье… Красавица, вся в мать. Недавно школьный терминал взломала, чтобы снизить брату «индекс внимания». Меньше интереса, меньше вопросов. Больше шансов.
Система «Куполов» управляется «Советом Архитекторов». А наши «Низины», особенно четвёртый и шестой сектора, под пристальным оком «Вердикт-Алгоритма». После того бунта — будь он неладен — эти районы взяли в тиски.
Я смахнул пот со лба. Под трубами теплотрассы невыносимо жарко, пар шипит в свищах ржавчины. Зато здесь нет камер. Можно дышать. Можно говорить.
Даня присел на корточки, хлебнул из термоса теплой водички. Я смотрел на него и видел себя мальчишкой. Было время, всё было иначе. Была вера.
Служил в «Санитарах», было дело. Кричал, как все: «Слава Единству!» Шёл вперёд, спасал, как думал, мир от грязи и предателей. Дурак. Молодой, наивный и гордый. Вот эта гордость, наверное, всё и решила. Думать, пока служил в киберполиции, было некогда. Приказы. Муштра. Армейская информация — ноль. Да и зачем? Есть враг — ликвидировать. Кому-то мозги вправляли. Особо резвых, политических, отлавливали, вели в участок, а там — уже не наше дело.
Нейро-чип каждого отслеживался системой. Индекс лояльности вычислялся не по заслугам, а по происхождению. Так было не прописано, но так решалось. Кто устанавливал законы, тот и решал, кому кнут, а кому пряник.
«Низы» всегда жили по своей иерархии, где ценились не знания, а умение выживать и обходить систему. Я понял это, когда сам оказался на обочине, выброшенный той же системой. Прозрел не сразу. Больно, когда открываешь глаза не на правду, а на реальность. Краски тускнеют. Запахи… Вы не знаете, как пахнет боль? Она воняет потом, кровью, сыростью и горелой пластмассой. Именно этим и пропитаны «Низины».
Перед глазами вспыхнуло.
Мне было двадцать два. С отличием закончил колледж в секторе три, где жили инженеры и механики. Подавал надежды. Пошёл в киберполицию — не сразу в «санитары», сначала мальчиком на побегушках. Вливался. Вопросы появились позже. Мне, выросшему под искусственным солнцем «Купола», было незнакомо чувство безысходности. Или сострадание к «крысам» — так мы называли обитателей нижних секторов. Не думал, что настанет день, и я не только стану им сочувствовать, но и буду одним из них.
Меня звали Шмель. Это не просто позывной от фамилии. Это был стиль. Я умел бить не просто сильно, а жадно и точно, как жалят. Лучшая боевая школа, спортивная подготовка — из меня лепили образцового киберполицейского. После «санитарного» подразделения мне прочили карьеру в главном управлении.
А потом я встретил Кристину. «Она из мятежников», — кричало сознание. «Ты себя подведёшь под монастырь». Но сердце — глухая тварь. Оно не слушалось. Мы встречались тайком. Она многое рассказала. Я не мог, влюблённый дурак, поверить ей на слово. Стал проверять. Копал.
История моего прозрения — болезненная и жестокая. Я обещал спасти её, помочь выбраться из «Единства». Оставался последний шанс — побег в Западные земли. Но покидать родные пенаты… Вспомнился старый анекдот про двух паразитов. Тот, что младший, восхищается: «Папа, какое небо голубое! Какая травка зелёная!» А отец мрачно отвечает: «Да, сынок, и пахнет не тем дерьмом. Но там, в темноте и вони, — Родина».
Вот и я боялся: а что если та земля Родиной не станет? А эту предам? Струсил. Так и вышло.
Кристина любила меня и не злилась. А потом случился тот бунт. Наше подразделение направили в четвёртый сектор.
Узкие проходы, сырость, вечный гул машинной вентиляции. Под насосной станцией собралась вооружённая толпа. Не пистолеты, нет — палки, биты, арматура, у некоторых ножи.
Говорить с ними было не наше дело. И тогда в толпе я увидел её. Моё лицо скрывало забрало. Мы все были одинаковыми, безликими «санитарами».
Мы выполняли приказ. Задержать. Ликвидировать особо буйных. Но это быстро превратилось в кровавую баню. Можно было применить пси-оружие, просто нейтрализовать. Но шеф орал, срывая голос: «Ломать ноги! Особо рьяным — головы!»
Они действовали не жёстко. Они были жестоки. Не разбирая.
Я застыл. Шеф толкнул меня в спину так, что я чуть не упал.
— Что встал, тварь?! Вперёд! Не отступать!
И я заору. Заору, как больной, как безумец, чтобы заглушить тишину внутри. Кристина не видела меня. Не узнала бы. Но я-то знал. Я был там. Стыд жёг лицо жарче плазмы.
Мы встретились позже, под ржавым мостом на Окраине. Она пришла через коллектор. Я — рискуя, обходя посты. Плевать было на чип, на камеры.
— Я жду ребёнка, — сказала она. Просто. В её глазах не было вопроса. Она не просила. Просто говорила факт.
— К чёрту эту службу, — выдохнул я и сорвал значок с груди. — Я был там. В том секторе… — мямлил что-то про приказы, оправдывался, как последний слабак.
Кристина смотрела на меня взглядом взрослой женщины, хотя мы были ровесниками. Взглядом, в котором было больше усталости, чем упрёка.
— Я тебя не оставлю, — сказал я наконец, обнимая её. — Это мой ребёнок. И я люблю тебя.
Как в том глупом кино: «И жили они долго и счастливо». А что там за кадром — никого не волнует.
Так и мы жили. Недолго, но ярко. Через восемь месяцев родилась Машка. Я удалил нейро-чип с помощью её друзей-повстанцев. Стал Шмелём не для системы, а против неё. «Террористом», как называли нас в «Куполах».
Понял, что воздух свободы пахнет не дорогой едой и не озоном после чистки улиц. Он просто есть. И его не променяешь на душную, комфортную клетку.
Жилось трудно. Но мы с Кристиной были счастливы. Надеялись, что всё изменится. А потом родился Данька, и мир рухнул окончательно. Медицины в «Низах» нет. Кристина заболела. Мне пришлось бросить всё и примкнуть к клану хакеров, торгующих данными «Куполов».
Мошенничество с голосовыми вызовами, взлом счетов — грабёж под соусом справедливости. Страх быть пойманным давил виском каждую секунду. Но меня ничто не останавливало. Деньги текли.
Грач, наш управляющий, человек с лицом вороньим и вечными мешками под глазами, как-то спросил:
— Надолго ли ты к нам? У тебя талант.
— Как только Кристина встанет на ноги — уйду, — отвечал я, глядя в его чёрные, пустые глаза. — Детей растить надо.
— Резонно, — вздыхал он, отхлёбывая из фляги.
Я тоже носил фляжку. Иногда откручивал крышку, делал глоток. Тепло разливалось по груди, и мир ненадолго казался проще. Я не считал это мошенничеством. Мы выживали. Нас поставили в эти условия. Пусть богачи из первого сектора заламывают руки — дураков нужно учить. Ирония: был «санитаром», чистившим низы, теперь чистил карманы верхов.
Время неслось. Маша пошла в школу. Даньку Кристина таскала с собой повсюду — на подпольные собрания, на мою старую работу, даже под тот самый ржавый мост, где когда-то призналась мне в любви.
Кристину убили во время нашей же акции протеста в секторе четыре. Я был там. Мы просто хотели заявить о своих правах — свет и воду отключали ежедневно, налоги душили. Жители «Купола» платили шесть процентов. Мы — тридцать. Последняя капля.
Мы пришли с миром. А ушли — с её бездыханным телом на руках.
Я чуть не прикончил их в тот день. Этих ублюдков. Они раньше были моими товарищами. Шеф, сука, я узнал тебя даже в шлеме. По кривой усмешке, по тому, как он орал, брызжа слюной.
Я нацепил на руку кастет — холодный, знакомый груз. И бил. Направо, налево. В челюсти, в переносицы, в щиты, которые звенели, как колокола. Ошмётки чужой и своей крови забрызгали лицо. Чувствовал её медный, тёплый привкус на губах. Рычал, как зверь, вгрызаясь в их строй. Они шли клином, безликие в своей броне.
— Уходим! — дикий крик Лобстера пробился через грохот. — Они пси-удар готовят!
В голове вспыхнула белая картина: рядовой состав «санитаров» падает, блюёт, дёргается в конвульсиях. Нас, зачистку, к такой фигне не допускали. Значит, будут лить по площадям.
— Назад! — заорал я, горло порвалось. — Рассосаться!
В лязге и гомоне не все услышали. Мы бросились врассыпную: в подворотни, в зияющие пасти вентиляции, в канализационные люки. И только тогда я увидел её. Кристина. Не двигалась. На асфальте.
Я подхватил её тело. Оно стало неестественно лёгким, будто жизнь уже вытекла и унесла с собой весь вес. Я бежал, спотыкаясь, прижимая её к груди, чувствуя, как тепло уходит через мою куртку.
Окраина. Ржавый мост. Наше место.
Опустился на землю, положил её голову себе на колени. Она ещё дышала. Тихо, с булькающим звуком где-то внутри. Я знал этот звук. Конец.
Здесь можно было не быть Шмелём. Здесь можно было просто быть Сашей, который проиграл всё.
— Всё хорошо, Саша… — её голос стал шёпотом, едва шевелящим губами.
— Что хорошего? — выдохнул я, и голос сорвался. — Что здесь может быть хорошего?
— Не вини… Мне было хорошо с тобой…
Она улыбнулась. Самой лёгкой, почти невесомой улыбкой. И всё. Тишина. Взгляд, ещё секунду назад устремлённый в моё лицо, остановился, стал смотревшим сквозь. На ресницах застыли крошечные бусины крови. А у меня в горле встал такой ком, что, казалось, я никогда больше не смогу сделать вдох.
И тогда я понял: справедливости здесь нет. Есть только тишина после выстрела. И выбор — сгнить в ней или сделать так, чтобы она стала оглушительной для тех, кто её устроил. Лобстер — мой товарищ, сосед по этажу. Мы познакомились в «Дата-центре» Грача. Мелкий, низкорослый парнишка лет двадцати пяти. В глазах — вечная тоска, даже когда смеётся.
— Серёга, как же я жить буду без неё? — говорю ему.
Плачу, как пацан. Мир перевернулся. Дети в ступоре. Не плачут. В глазах застыло что-то стеклянное и жуткое. Даже Данька молчит, только кулаки сжимает, костяшки белеют.
Серый вздохнул:
— В бар пойдём. К Михалычу.
Чем ещё обезболить тоску?
За столиком — бутылка водки, сосиски в кетчупе, картошка в мундирах. Пью, а слёзы сами катятся по щекам, солёные, смешиваются с водкой. Знал ведь, чем может кончиться. От этого — ещё злее. А Лобстер наливает, кряхтит, матерится сквозь зубы.
Потом в заведение пришла Машка. Лицо — белое, как у призрака, глаза стеклянные.
— Папка, — говорит тихо, так тихо, что за гулом в голове еле слышно. — Если тебя не будет, как мы жить-то будем?
На узком личике — не детский упрёк. Губки сжаты в ниточку. А у меня во рту — вата. Мямлю что-то невнятное. Лобстер буркнул, чтобы она ушла. Дочка стояла и смотрела. Этот взгляд — точь-в-точь как у Кристины в последний раз — выжигал дотла.
— Наливай, — говорю Серёге. А Маше, скрипя голосом: — Иди домой!
Она не ушла. Стояла, сверлила меня взглядом — злая, заноза, вся в мать.
Вернулся под утро. Рухнул в нерасправленную кровать, не сняв ботинок. Проснулся — дома никого. Порядок. На столе — завтрак нехитрый и записка.
«Папа, я в клубе Грача. Не жди сегодня. Даня в школе…»
И внизу, словно почерк сломался, дописано:
«…маму выпивкой не вернёшь».
Эх, Машка… В самую душу нож вонзила. Но тогда все мысли были о Кристине. Заглушить их можно было только одним — более сильной штукой. Я не думал. Жалел себя. Потом было стыдно. Данька ходил хмурый, как туча, но молчал. Он не Маша. Та сначала истерила, грозилась, кричала. Перед глазами вся жизнь пролетела. Не хотелось продолжения. Не хотелось ничего.
Прозрение пришло на Окраине — на «нашем» с Кристиной месте. Там была свалка металлолома, ржавых машин и неразбираемого пластика. Хорошее место — ни крыс, ни паразитов, только запах окиси, влажной земли и вечной гнили.
Сидел, курил, уставившись в бетонную стену. За ней — «Купол». За ней — убийцы. Боль отступала медленно, волнами. Как приливы сменялись отливами, расплёскивая остатки человечности, обнажая каменное дно — мысли о мести.
Именно там я встретил её. Таис. Дочь одного из создателей «Вердикт-Алгоритма». Идеалистка, взломавшая свой чип. Она обнаружила, что Алгоритм искусственно завышает процент «виновных» из «Низин» — для квот на дешёвую рабочую силу и оправдания репрессий. Бежала из «Купола», чтобы найти того, кто обнародует правду. Искала Шмеля — легенду подполья.
Я заметил её среди рёбер ржавого грузовика, разорванного взрывом ещё до моего рождения. Маленькая, светловолосая, со стрижкой под мальчика. Она сидела, втянув голову в плечи, и эти плечи мелко тряслись. Плакала.
В груди что-то ёкнуло — забытое, давно задавленное чувство.
Подошёл. Она вскинула на меня глаза — точно волчонок, загнанный в тупик. По фарфоровым щекам — дорожки от слёз. С первого взгляда — из Купола.
— Тебя Шмель зовут? — голос сдавленный, но чистый.
— Допустим, — кивнул я, щурясь от дыма сигареты.
— Они всё знают. Алгоритм не судит, он… управляет статистикой. Вот… — она заспешила, полезла во внутренний карман куртки. — Доказательства.
В её ладони лежала флешка. Знакомый формат — для вживления в старый армейский порт. У меня в виске заныло призрачной болью. Молча смотрел на девчонку.
— Мой отец верил в систему. Теперь он служит монстру.
— Систему не снести, — сказал я, прикуривая. — Срубишь одну голову — вырастут две. — Взял флешку. Она была тёплой от её руки, идеально гладкой, будто только что из упаковки. — Но попробовать можно.
Мысль билась, как муха о стекло: Ловушка?
— Они контролируют вас в «Низинах». Но, используя их же инструменты, можно перепрограммировать… их сознание.
— Любопытно, — усмехнулся я. — Но прежде чем совать себе в голову всякую всячину, нужно посоветоваться с товарищами.
— Это верно, — кивнула она. — Я понимаю.
Понимает, — подумал я с едкой горечью. Окинул взглядом: ухоженные пальцы с тонким золотым кольцом, стрижка, сделанная мастером, куртка из материала, который не пропускает кислотные дожди. Чужая.
И вдруг стало её жалко. Что-то дрогнуло. Избалованное дитя «Купола» прозрело. Это больно. Вспомнил себя. Таким же был. Противно стало.
— Вас пока нет в розыске, — вдруг сказала она, и её голос стал твёрже. — Но один человек… Светлов. Он интересовался вами.
— Это ещё кто? — насторожился я. — Зачем ты мне это говоришь?
— Он коллекционер…
— Чего? — фыркнул я. — Что за хрен такой?
— Игорь Светлов. Сын Архитектора «Купола-1». Кибер-синестет. У него модифицированный чип… Он позволяет «вкушать» чужие эмоции, конвертировать их в цифровые паттерны. Убийство для него — создание самого яркого «шедевра» для коллекции.
— До чего же народ у вас докатился, — пробормотал я, а по спине поползли мурашки. — Развлечения ищут…
— Ты не понимаешь, Шмель… — Она вдруг взяла меня за запястье. Её пальцы были холодными и невероятно нежными на моей шершавой коже. — Его люди везде. Даже в «Куполах» не все согласны. Но боятся потерять всё.
— Что ты хочешь от меня? — спросил я резче, чем планировал. — Защиты? Мятеж устроить там, наверху? Или ты тоже от безделья… экспериментируешь?
— Нет, — она отстранилась, и в её глазах мелькнула боль. Обиделась. — Кто-то должен начать перемены.
Позже, бредя в сторону клуба Грача, я думал об этих переменах. Нет ничего страшнее, чем жить во время их начала. Они никогда не кончаются. А пока сила — не на нашей стороне. Как и правда.
Шёл домой, а флешка эта жгла карман, словно раскалённая пуля. Глянул на часы — время ужина. Данька наверняка дома, Маша… Чёрт. Она же в клубе Грача. Нечего ей там делать. «Дата-центр» в «Низинах» всегда первый под удар.
Свет от неоновой рекламы рвал темноту улицы. Заморосил дождь, и я скрылся в тоннеле, ведущем в третий сектор. Вспомнил, как Лобстер говорил о гении — парне по кличке Протез. Никто его вживую не видел. Потерял ноги на последней войне «Единства» и «Штатов». На мерцающем экране его лицо — просто набор пикселей, прикрытых тёмными очками. Хакер старой школы. Так же, как и я, выброшенный системой из «Купола» на самое дно. Они не учли, что знания, полученные наверху, превращаются в опаснейшее оружие внизу.
продолжение следует...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111
ю мани 4100110489011321