Витя остановился, не дойдя до порога всего шага. Рука его уже лежала на щеколде, но он так и замер, не в силах двинуться дальше. Слова Тоси ударили по нему, как самый морозный воздух, что обжигал лёгкие.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZHpoRr1Mns3BVf9
— Не готова? — переспросил он тихо, не оборачиваясь. — Или не хочешь?
— И то, и другое, — выдохнула Тося. — Я не хочу тебя обманывать, Витя. Ты приходишь, помогаешь, греешь меня своим теплом... А я... я как та сосулька под крышей. Снаружи вроде таю, а внутри всё равно лёд.
Витя медленно повернулся. Лицо его в полумраке кухни казалось высеченным из камня — неподвижным и бледным. Только глаза были живыми — в них металось такое отчаяние, что Тося невольно прижала руку к груди.
— А если я готов сколько угодно ждать, пока этот лёд растает? — спросил он глухо. — Если я готов год ждать, два, десять лет? Если мне, кроме тебя, никто не нужен?
— Не говори так, Витя! — Тося вскочила, подошла к нему, схватила за рукав тулупа. — Не надо! Ты хороший, ты замечательный, ты... ты достоин счастья. А счастье — это когда любовь взаимна. Когда человек просыпается и первая мысль о тебе. Когда он дышит тобой. А я... я дышу совсем другим, Витя. Нет, уже не Валерой. Я дышу своей обидой. Своей Надюшкой. А тобой... тобой я просто греюсь. Как у печки. Это нечестно.
— Мне не нужно честно! — вырвалось у него вдруг с такой силой, что Тося отшатнулась. — Мне нужно, чтобы ты была рядом! Чтобы я знал: вечером приду, а ты тут, на кухне, чай наливаешь. Чтобы Надюшка мои пальцы сжимала и смеялась. Чтобы я мог вас защищать, беречь... Зачем ты мне эту правду в лицо тычешь? Я и так всё знаю! Всё! Неглупый я! Я в институтах не учился, но кое-чего в жизни смыслю. Да и не учат жизни в институтах.
— Витя, ты что, думаешь, я отталкиваю тебя только потому, что ты не образован?
Он схватил её за плечи, встряхнул слегка, заглянул в глаза.
— Нет, я так не думаю. Я знаю, что ты до сих пор любишь отца Надюши. Знаю, что он тебя бросил. Знаю, что ты боишься поверить мне, потому что однажды уже обожглась. Но я — не он, Тося! Слышишь? Не он! Я не брошу. Не предам. Не уйду, что бы ни случилось. Потому что не могу я без тебя. Понимаешь? Не могу!
И вдруг он отпустил её, отступил на шаг, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него отчаяние.
— Прости, — сказал он уже тише. — Не хотел кричать. Наверное, нервы… Поеду я. Правда, поздно уже.
Он рванул щеколду, но Тося вдруг бросилась вперёд и встала между ним и дверью, раскинув руки.
— Не уезжай! — выпалила она. — Не уезжай так! Я не могу тебя отпустить, когда ты злой, обиженный... Когда я вижу, как тебе плохо. Я не хочу заставлять тебя страдать, Витя!
Он остановился, глядя на неё сверху вниз. Губы его дрогнули.
— А чего ты хочешь, Тося? — спросил он устало. — Ты сама-то знаешь?
— Я... — она запнулась, опустила руки. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, по-настоящему. Ты заслуживаешь счастья.
— Глупая, — он покачал головой и вдруг улыбнулся самой своей светлой, тёплой улыбкой, от которой у Тоси всегда щемило сердце. — Моё счастье — здесь. С тобой. Даже если ты меня никогда не полюбишь. Даже если просто позволишь быть рядом – это и есть моё счастье.
Тишина повисла между ними — звенящая, хрупкая, как первый лёд на лужах.
А потом случилось то, чего Тося сама от себя не ожидала. Она шагнула к Вите, обхватила его руками за шею, прижалась щекой к его груди и разрыдалась — громко, навзрыд, как в детстве, когда разбивала коленку и бежала к матери за утешением.
Витя опешил сначала, замер, боясь пошевелиться. А потом осторожно, словно она была сделана из самого тонкого стекла, обнял её в ответ, прижал к себе, уткнулся носом в её макушку.
— Тосенька... Тось... Ну чего ты? Ну, не плачь... Всё будет хорошо, всё наладится. Я никогда не оставлю тебя. Никогда...
— Витя... — всхлипывала она в его тулуп. — Витя, я боюсь. Я так боюсь, что сделаю тебе больно. Что не смогу быть тебе хорошей женой. Что ты когда-нибудь посмотришь на меня и пожалеешь. Боюсь, что сломаю тебе жизнь.
— Глупенькая, — шептал он, гладя её по спине, по растрепавшимся волосам. — Глупенькая моя... Никогда я не пожалею. Как же я могу пожалеть, если столько лет мечтаю, чтобы ты была рядом?
За дверью комнаты скрипнула половица. Тётя Глаша, прильнувшая ухом к щёлке, счастливо вздохнула, вытерла глаза уголком платка и на цыпочках вернулась в кровать, прикрывшись одеялом.
А на кухне Тося всё плакала и плакала, выплакивая всю ту боль, что копилась месяцами: предательство Валеры, требование отца написать отказную, страх перед будущим, одиночество. И Витя держал её, не отпуская, и его руки были такими надёжными, такими тёплыми, что постепенно слёзы иссякли, а на смену им пришло странное, давно забытое чувство — покой.
Она подняла голову, посмотрела на него заплаканными, красными глазами.
— Витя...
— Что, Тось?
— Я не обещаю тебе любви, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что у меня в сердце будет завтра или через несколько лет… Витя… а как давно ты меня любишь? – осмелилась спросить она.
— Лет с 15-ти, наверное, - пожал он плечами. – Может, и раньше, я уже сам не помню. Сейчас мне кажется, что я люблю тебя всю жизнь. Вот сколько живу – столько и люблю.
— Ты мне даже никогда намёков не делал, - улыбнулась Тося. – Я ведь не догадывалась, правда… Почему ты ко мне никогда не подходил, не заговаривал? Другие ребята побойчее себя вели – сразу становилось ясно, что интерес имеют…
— Вот такой я, робкий… Боялся я к тебе подойти. Боялся, что смеяться надо мной станешь. Боялся, что прогонишь. А теперь… теперь уже ничего не боюсь. Чего мне бояться, если я перед тобой всю душу наизнанку вывернул?
— Витя, я ведь тоже с тобой откровенна. Всю правду, что на сердце у меня, открыла…
Витя осторожно взял её за руку, заглядывая в глаза.
— Тося... Ты только не торопись. Ни к чему не принуждай себя. Просто знай: я буду ждать столько, сколько нужно и никогда не попрекну тебя ничем. А что правду говоришь – спасибо, за это я ценю тебя ещё больше. Любая другая в твоём положении согласилась бы замуж за любого пойти, хотя бы ради того, чтобы ребёнок в законном браке родился. А ты… ты – честная.
За окном выла метель, бросала в стекло пригоршни снега, а в кухне было тепло и спокойно. И Тося вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много месяцев ей не хочется никуда бежать, ничего доказывать, ничего бояться. Она просто сидит и разговаривает с человеком, которому нужна. Любая. Со всей её болью, страхами и сомнениями.
— Витя, — позвала она тихо.
— Да?
— Расскажи мне про свою маму. Мы вроде бы в одном селе живём, а про твою маму я не слишком много знаю. Какая она?
Витя задумался.
— Мать? Она... она строгая только с виду. На самом деле добрая. Просто жизнь её потрепала. Рано овдовела, меня одна поднимала, работала с утра до ночи. Оттого и кажется иногда суровой. А на деле — отходчивая. Если по-хорошему с ней, по-человечески, она любому сердце откроет.
— Думаешь, откроет? — Тося смотрела на него с надеждой и страхом одновременно.
— Уверен, — твёрдо сказал Витя. — Ты только не бойся её. И не думай о ней плохо заранее. Познакомитесь — тогда и видно будет.
— Нет-нет, Витя, не надо пока нас знакомить! – воскликнула Тося. – Вообще, не нужно ей говорить обо мне.
— Хорошо, я понял. Когда будешь готова – скажешь, я быстро ваше знакомство организую. В лучшем виде!
Тося вздохнула.
— Эх, Витя, Витя... Золотой ты человек. А я... я даже не знаю, стою ли я тебя.
— Стоишь, — сказал он. — Ты стоишь гораздо больше!
За стеной часы пробили девять раз. Витя поднялся, глянул на окно, за которым всё так же мело.
— Пойду я, Тося. Лошадка застоялась, да и мамка, наверное, с ума сходит. Ты ложись, отдыхай. А я приеду на выходных. Можно?
— Можно, — кивнула Тося. — Приезжай.
Она проводила его до сеней, подала шапку. Витя уже взялся за ручку двери, но вдруг обернулся, быстро чмокнул её в щёку и выскочил наружу, прежде чем она успела что-то сказать.
Тося замерла, прижав ладонь к тому месту, которого коснулись его губы. Щека горела.
— Витя! — крикнула она вдогонку, распахнув дверь.
Он обернулся на её голос.
— Что?
— Езжай осторожно! — крикнула она в метель. — И... спасибо тебе!
Он махнул рукой и побежал в сарай, где его ждала отдохнувшая Звёздочка. Витя ловко запряг её и молодая лошадка, всхрапнув, рванула с места, унося его в белую круговерть.
Тося стояла на пороге, пока сани не скрылись из виду, и снег засыпал её плечи и волосы. А на душе у неё было светло и чисто.
Она вернулась в дом, притворила дверь, прошла в свою комнату. Надюшка толкнулась изнутри, словно спрашивая: «Ну что, мама, всё хорошо?»
— Всё хорошо, доченька, — прошептала Тося, поглаживая живот. — Всё теперь будет хорошо. Мне не одни.
Она достала из-под подушки измятый листок со словом «Приезжай», расправила его, посмотрела и вдруг улыбнулась. Потом сложила аккуратно и спрятала в шкатулку, где хранила самые дорогие сердцу мелочи.
Перед сном она вышла на кухню попить воды и застала там тётю Глашу — та сидела за столом и улыбалась в пустоту.
— Вы чего не спите, тётя Глаша?
— А я, Тоська, всё думаю, — тётка хитро прищурилась. — Свадьбу-то когда играть будем? Весной или уж летом, когда Надюшка чуть-чуть подрастёт?
— Тётя Глаша! — вспыхнула Тося. — Вы опять о своём!? Я ещё ничего не решила!
— Решишь, — махнула рукой тётка. — Куда ты денешься. Вон, как он на тебя смотрит — сразу видно, что без памяти любит. А ты... ты тоже не ледяная статуя, оттаешь. Сердце — оно не каменное.
Тося ничего не ответила, только улыбнулась и ушла к себе в комнату.
Она долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Вспоминала сегодняшний вечер, слова Вити, его объятия, его поцелуй в щёку.
«Может, Вера права? — подумала она. — Может, любовь — она разная бывает? Не только та, от которой сердце замирает и глаза застилаются, но и та, от которой тепло и спокойно? Которая как опора за спиной, как печка в мороз?»
Ответа она не знала. Но знала одно: сегодня она впервые за долгое время засыпала с улыбкой. И имя этой улыбке было — Витя.
Дорога домой выдалась тяжёлой. Витя правил Звёздочкой почти на ощупь — метель разыгралась не на шутку, снег валил сплошной стеной, и даже привыкшая к любым капризам погоды лошадь шла с трудом, то и дело проваливаясь в сугробы.
— Ну, милая, ну, родная, — бормотал Витя, натягивая вожжи. — Ещё немного осталось. Домой надо, мамка волнуется.
Звёздочка всхрапнула, мотнула головой, будто соглашаясь, и прибавила шагу. Витя кутался в тулуп, но мороз пробирал до костей — то ли и правда замёрз, то ли всё ещё не мог согреться после того, что случилось в Заречье. После Тосиных слёз, после её рук, обнявших его за шею после того, как она прижалась к нему и плакала, плакала, плакала...
Лес кончился неожиданно. Впереди, сквозь снежную пелену, замаячили редкие огоньки Подгорного. Витя приободрился, подстегнул лошадку, и вскоре сани уже подъезжали к знакомой калитке.
В окнах их небольшого дома горел свет. Витя вздохнул с облегчением: не спит мать, ждёт. А это значило, что сейчас будет разговор. Тяжёлый, неприятный, но неизбежный.
Он распряг Звёздочку, завёл в сарай, задал сена, проверил, не замёрзла ли вода. Лошадь благодарно ткнулась мордой ему в плечо.
— Отдыхай, — похлопал он её по шее. — Завтра отсыпайся, никуда не поедем.
У крыльца он задержался, стряхнул снег с тулупа, потопал валенками, сбивая налипшие комья.
Витя шагнул через порог.
В кухне было жарко натоплено, пахло жареной картошкой и свежеиспечённым хлебом. Мать — невысокая, сухощавая женщина, стояла у печи, скрестив руки на груди. Глаза её, тёмные, как вишни, впились в сына с такой тревогой, что Витя невольно опустил голову.
— Явился, — сказала она негромко. Голос её дрогнул, выдавая напряжение. — Где тебя носит, Витя? Я уже все глаза проглядела. К соседям бегала, к тётке Нюре, к Петровичу... Никто тебя не видел с тех пор, как ты с работы уехал. Думала, уж не случилось ли чего.
— Мам, я в Заречье ездил, — Витя стащил с головы шапку, повесил тулуп на гвоздь у двери. — Дело было.
— Дело? — мать шагнула к нему, вглядываясь в лицо. — Какое такое дело в Заречье, да ещё в такую метель? Ты на часы смотрел? Почти полночь! Я тут места себе не нахожу, а он — дела у него!
— Мам, прости. Не предупредил, — Витя прошёл к столу, сел на лавку, устало потёр лицо ладонями. — Само так вышло. Я после работы сразу и поехал. Думал, быстро обернусь, а там... ну, задержался.
Мать молча смотрела на него, и взгляд её становился всё тяжелее. Потом она тоже села — напротив, сложила руки на столе.
— К кому ездил? — спросила она прямо.
Витя поднял на неё глаза. Врать не хотелось, да и бесполезно — мать всё равно чуяла правду кожей.
— К Тосе Волковой, — сказал он тихо.
Мать замерла. Лицо её будто окаменело, только желваки заходили под тонкой кожей.
— К Тосе, значит, — повторила она ледяным тоном. — К той самой Тосе, про которую люди на каждом углу судачат? Которую родной отец сослал в Заречье, чтобы не позорила она его?
— Мам! — Витя вскинулся. — Не смей так про неё!
— А как про неё прикажешь? — мать тоже повысила голос. — По-твоему, я должна радоваться, что мой сын к такой бабе ездить повадился? Она тебе кто? Невеста? Жена? Никто! Чужая баба с чужим ребёнком!
— Не чужая она! — выкрикнул Витя и тут же осёкся, встретившись с резким взглядом матери.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как в печи потрескивают дрова да за окном завывает ветер.
— Не чужая, значит, — мать сжала губы в тонкую линию. — Объясни тогда мне, сынок, что у тебя с ней? Вы встречаетесь? А, может, ты и вовсе жениться собрался?
Витя молчал, опустив голову. Он знал, что этот разговор рано или поздно случится, но не думал, что будет так тяжело.
— Я люблю её, мам, — сказал он наконец глухо. — Давно люблю. Наверное, с пятнадцати лет. А она... она сейчас в таком положении, что без помощи ей не обойтись. Я не могу её бросить. Не могу и не хочу.
Мать слушала, и с каждым его словом лицо её становилось всё суровее.
— Любишь… — повторила она со слезами на глазах. — А она тебя? Тоже любит?
Витя поднял глаза.
— Она честная, мам. Не обманывает. Говорит, что не готова пока, что боится. Но я буду ждать. Сколько надо, столько и буду.
— Ждать? — мать вскочила, заметалась по кухне. — Чего ждать-то, глупый? Чтобы она тебя за ненадобностью оттёрла? Чтобы ты ей ребёнка поднял, а она потом «спасибо» сказала и к другому подалась? Такие бабы, Витя, благодарности не знают!
— Не смей так про неё! — Витя встал, голос его зазвенел. — Ты её толком не знаешь! А уже судишь!
— А мне и знать не надо! — мать остановилась напротив, уперев руки в бока. — Я жизнь прожила, людей повидала. Она в Москве училась, в институте, там нравы вольные, а теперь, когда приспичило, к простому парню поближе — чтобы, значит, заботу и помощь получить! А ты и рад стараться, рот разинул!
— Хватит! — Витя стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка. — Я сказал — хватит!
Мать отшатнулась, в глазах её мелькнул страх — никогда ещё сын не позволял так вести себя с ней. Но тут же страх сменился обидой.
— Вот оно что, — прошептала она, пятясь к печи. — За бабу чуть на мать не кинулся... Значит, правду люди говорят: сыночек-то у меня совсем из-под с ума спятил.
— Мам, — Витя сразу остыл, шагнул к ней, протянул руку. — Мам, прости. Не хотел я кричать. Но и ты пойми: Тося — не такая, как ты о ней говоришь. Она честная, добрая, работящая. И ребёнок у неё не просто так появился — она любила, а её обманули. Разве она виновата?
Мать молчала, глядя в сторону. Губы её дрожали.
— Она, может, и не виновата, — сказала она тихо. — А ты, Витя, подумал, что люди скажут? Что ты чужого ребёнка поднимать будешь? Что на тебя пальцем показывать станут?
— А мне плевать, что люди скажут! — отрезал Витя. — Я не для людей живу, мам. Я для себя. И для неё. И если она согласится выйти за меня — я никого слушать не стану. И тебя тоже.
Последние слова прозвучали жёстко, как приговор. Мать вздрогнула, посмотрела на сына долгим, пронзительным взглядом, и вдруг плечи её опустились, будто она сдулась.
— Что ж, — сказала она устало. — Видать, вырос сыночек. Сам себе голова. Моё слово теперь не указ.
— Мам... — Витя шагнул к ней, обнял за плечи. — Мам, ну что ты? Ты для меня самый родной человек. Но и она... она тоже. Понимаешь? Не могу я без неё. Сердце моё – с ней.
Мать не ответила, только вздохнула тяжело. Потом высвободилась из его рук, подошла к печи, достала чугунок.
— Садись ужинать, — буркнула она. — Замёрз, поди, с дороги. Картошка горячая…
— Нет, спасибо, мам. Я поужинал. Меня Тося ужином накормила…