— Не поймёшь вас, баб: то передавай записку, то не передавай, - фыркнул дядя Петя и достал из-за пазухи бумажный треугольник, адресованный Вите. – Что, передумала жениха к себе зазывать?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZCul2ZSZCt6Mx1P
— Он мне вовсе не жених! – решительно ответила Тося и тут же осеклась. – Дядя Петя, вы что, читали мою записку?
— Ничего я не читал! – стал отнекиваться он.
— Как же вы тогда узнали – что там написано?
— Читать и не нужно, и так понятно, о чём в записке речь…
— Витя – просто приятель, очень хороший друг, - зачем-то стала оправдываться Тося. – Не жених он мне, зря вы так подумали…
— Не жених – так не жених, - пожал плечами дядя Петя. – Ты чего так всполошилась-то, девка? Что орёшь на всю улицу?
— Разве я громко говорю? – огляделась по сторонам Тося.
— Ещё как громко! Твой голос у меня в ушах звенит. Хорошо хоть шапка-ушанка меня спасает, если бы уши не были закрыты – так оглох бы совсем.
— Я даже не заметила, что говорю громко, - покраснела Тося.
— Ох, девка, видать, нервы у тебя совсем разошлись… - махнул рукой дядя Петя.
Тося бросилась бежать в дом.
— Что стряслось-то? – перепугалась тётка. – Ты чего, как ураган прилетела?
— Ничего не стряслось, тётя Глаша, - на ходу ответила Тося и закрылась в своей комнате, спрятав записку под подушку.
До самого вечера Тося ходила сама не своя. Записка, так и не уехавшая в Подгорное, жгла руки. Несколько раз она порывалась разорвать её или сжечь в печке, но каждый раз останавливалась. Слова тёти Глаши о том, что Витя обязательно приедет, если его позвать, смешивались со страхом, что она не имеет права его звать, не имея в сердце той самой любви, о которой пишут в книгах и рассказывают по радио.
— Тося, иди ужинать! — позвала тётя Глаша.
— Не хочу, тётя Глаша. Я пойду, пройдусь немного, — отозвалась Тося, накидывая тулуп.
— Куда пройдёшься на ночь глядя? — всполошилась тётка. — Снег пошёл, темно, скользко. Ещё упадёшь, а тебе беречь себя надо. Себя и Надюшку.
— Я только до калитки. Воздухом подышу, — пообещала Тося и выскользнула за дверь.
Она прислонилась к косяку калитки, подставив лицо крупным, пушистым снежинкам. В темноте, за околицей, чернел лес, где-то там, в той стороне, было Подгорное.
Там, за этим лесом, сейчас Витя, наверное, ужинает со своей матерью, а может, сидит и точит какую-нибудь деревяшку — он любит это дело. Тося вспомнила, какую аккуратную кроватку он смастерил для Надюшки. Для её дочки. Чужого для него самого ребёнка.
«Витя… С ним всегда будешь, как за каменной стеной. А имею ли я право на такое счастье? — подумала вдруг Тося. — Имеет ли право женщина, которая его не любит, на его доброту и заботу?»
Ответа не было. Только снег тихо ложился на плечи, на шапку, на занесённую дорогу.
Из раздумий её вырвал далёкий, едва слышный звук. Тося насторожилась, прислушалась. Сквозь шорох снега и завывание ветра пробивалось тонкое, ритмичное поскрипывание — звук полозьев по свежему снегу. Кто-то ехал со стороны леса.
Сердце Тоси замерло на мгновение, а потом забилось часто-часто, где-то у самого горла.
«Глупости, — одёрнула она себя. — Витя не поедет в такую метель. Может, кто из своих, зареченских, возвращается?»
Но ноги уже сами несли её вдоль заметённой тропинки к калитке. Она шла, вглядываясь в снежную круговерть, и молилась неизвестно кому. Только бы он. Только бы он.
Сани вынырнули из белой пелены неожиданно. Лошадь, знакомая, с белой звёздочкой на лбу, шла тяжело по сугробам. А в санях, нахохлившись, словно замёрзший воробей, сидел Витя. Он не гнал лошадь, а скорее давал ей самой выбирать дорогу, и от этого казалось, что они плывут по снежному морю, медленно и устало.
Витя увидел Тосю издалека — тёмную фигурку, стоящую прямо на дороге. Подъехав совсем близко, он натянул вожжи, лошадь остановилась, тяжело дыша и роняя на снег хлопья пены.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Витя — уставший, с заиндевевшими бровями и ресницами. Тося — бледная, с глазами, полными такого смятения, что его можно было бы черпать ложкой.
— Ты как? — первым нарушил молчание Витя, голос его охрип от мороза и долгой дороги. — Зачем вышла? Замёрзнешь. Тебе нельзя простужаться…
— Витя… — только и смогла выдохнуть Тося. — Ты… ты зачем приехал? Я не думала тебя увидеть…
Он помолчал, перебирая в руках вожжи.
— Душа не на месте у меня, Тося. Ночей не сплю, всё думаю: как ты там? Решил, что лучше своими глазами увижу, что ты жива-здорова, чем гадать буду.
Он спрыгнул с саней, подошёл к ней. Тулуп на нём был весь в снегу, шапка сбилась набок.
— Ты чего плачешь? — спросил он, увидев, как по Тосиным щекам побежали дорожки слёз. — Замёрзла? Иди в дом, а мне ехать пора, поздно уже.
— Нет, Витя, погоди, — Тося схватила его за рукав, не давая двинуться с места. — Ты приехал просто потому, что душа не на месте была? Ты проделал такой путь, чтобы увидеть меня всего на одну минуту?
— А как же ещё? — удивился он. — Я не могу, Тося, ни о чём думать другом, когда не знаю – всё ли с тобой хорошо.
— А я тебе записку написала, — перебила его Тося, и слова полились из неё торопливо, сбивчиво, словно она боялась, что не успеет всё сказать. — Утром дяде Пете передала, чтобы он тебе отвёз. А он не доехал до Подгорного, вернулся, полозья по дороге сломал. И я записку у него забрала. Она у меня под подушкой лежит. Я в ней написала: «Приезжай». Просто «приезжай». А потом испугалась и забрала. Потому что не имею права тебя звать, Витя. Не имею. Я тебе ничего не могу дать, кроме… кроме забот о нас с Наденькой. А это неправильно. Я не могу пользоваться тобой, Витя. Ты очень хороший… Нельзя с тобой так…
Витя слушал её, и с каждой её фразой лицо его становилось всё спокойнее. Он снял рукавицу, осторожно, словно Тося была хрупкой и стеклянной, вытер слёзы с её щеки.
— Ох, Тосенька, — сказал он тихо. — Кто ж говорит о «пользоваться»? Я же не за тем еду, чтобы ты мне долги отдавала. Я еду, потому что… ну не могу я иначе. И не надо мне от тебя ничего. Кроме одного: чтобы ты была. Живая, здоровая. И чтобы ты меня не гнала.
— Витя, но я не люблю тебя, — выдохнула Тося, глядя ему прямо в глаза. — Не так, как надо. Я Валеру любила, а тебя… тебя я боюсь обмануть. Нечестно так, Витя…
Он вздрогнул, услышав имя отца Наденьки, но смог взять себя в руки.
— Я знаю, — сказал он. — Я всё знаю, Тося. Я не слепой. И не глупый. Но знаешь, что я тебе скажу? Валеры здесь нет. Вряд ли он приедет в Заречье, даже когда дочка у него родится. А я — буду приезжать хоть каждый день, ты только скажи. И я никуда не денусь, пока ты сама не прогонишь окончательно. И даже если прогонишь — я всё равно не оступлюсь. Просто чтобы ты знала: есть человек, которому ты нужна. Любая. Пусть даже в душе твоей до сих пор горит любовь к другому человеку.
Тося стояла, не в силах вымолвить ни слова. Снег падал на них, засыпая шапку Вити и платок Тоси, заметая следы вокруг.
— Ты замёрз совсем, — прошептала она наконец. — Пойдём в дом. Я тебе чаю горячего налью. Тётя Глаша сегодня свой хлебушек пекла, очень вкусный.
Он кивнул, подошёл к лошади, погладил её по влажной шее.
— От чая я бы не отказался, - Витя подышал на озябшие руки. – Только ехать мне нужно, я ведь к тебе сразу после работы поехал, даже мамку не предупредил. Она, наверное, ищет меня по соседям, по приятелям.
— Десять минут роли не сыграют, - сказала Тося. – А тебе отогреться как следует надо перед дальней дорогой. И лошадку бы накормить нужно, гляжу, умаялась она по такому глубокому снегу бежать.
— Да-а, умаялась бедолага, - Витя опять погладил лошадь. – Хорошо, пойдём чай пить, пусть моя Звёздочка передохнёт немного.
Тося побежала в дом — предупредить тётю Глашу о приезде Вити, а Витя быстро распряг лошадку и повёл её в сарай.
В кухне было жарко натоплено. Тётя Глаша, увидев входящего Витю, только руками всплеснула и немедленно принялась хлопотать: ставить чайник, доставать из печи чугунок с ещё горячей картошкой, нарезать хлеб и сало.
— Господи, Витенька, да как же ты в такую пургу-то? Да ты садись ближе к печи, грейся. Пальцами-то шевелишь? Не отморозил?
— Всё в порядке, тётя Глаша, — улыбнулся Витя, протягивая озябшие руки к теплу. — Лошадку вот в сарай поставил, сенца ей задал. Пусть отдыхает, скоро ей опять тяжёлая дорога предстоит.
— Ты ужинай давай, — тётка поставила перед ним полную тарелку. — Тося, садись рядом, чего встала столбом?
Тося послушно села напротив, но к еде не притронулась. Она смотрела, как Витя ест — сосредоточенно, с аппетитом, изредка поднимая на неё глаза и тут же опуская их обратно в тарелку. Молчание затягивалось, но оно не было тягостным.
— Родители у тебя были? — спросил наконец Витя, не поднимая головы. — От дяди Пети народ в Подгорном уже знает, что Павел Степанович с Марьей Ивановной в Заречье приезжали.
— Приезжали, — коротко ответила Тося.
— Не обижал тебя отец? – тихо спросил Витя.
Тося помолчала, комкая в руках край скатерти. Тётя Глаша, стоявшая у печи, открыла было рот, но Тося её опередила.
— Отец требует, чтобы отказную на Наденьку я написала, — сказала она прямо. — Чтобы в роддоме от ребёнка отказалась, а сама в Москву, на учёбу вернулась.
Витя поперхнулся чаем, закашлялся, промокнул губы рукавом.
— Как же так можно-то? — воскликнул он, не веря своим ушам.
— А вот так! — вздохнула тётя Глаша. — Не хочет мой двоюродный братец внучку свою принимать. Требует отказаться от неё, словно она чужая… Тоже мне, братец!
Витя посмотрел на Тосю долгим, тяжёлым взглядом.
— А ты, Тося?
— А что я? Я набралась смелости и сказала, что никогда этого не будет. Сказала, что не брошу я Наденьку, кровиночку свою.
Витя отодвинул кружку, поднялся, подошёл к ней. Опустился на корточки рядом, заглянул в лицо.
— Молодец, что характер проявила, — сказал он тихо, но так, что в этом слове поместилось всё: и гордость за неё, и облегчение, и уважение. — А отец твой, он и сам не ведает, что говорит. Я уверен, что потом он жалеть будет о своих словах. Ты правильно сделала, Тося. Правильно.
— Да что ж правильного, Витя? — в глазах Тоси снова заблестели слёзы. — Что я буду делать одна? Как растить малышку? Тётя Глаша помогает, конечно… но всё равно ведь страшно. А вдруг не справлюсь?
Витя взял её руки в свои. Ладони у него были тёплые, шершавые, крепкие.
— А я на что? — спросил он. — Ты думаешь, я дам вам с Надюшкой пропасть? Да я… я горы сверну, если надо. Тося, если ты согласишься… - он запнулся. – Хотя нет, не так… Даже если ты не согласишься выйти за меня, я всё равно помогать вам буду – и не вздумай отказываться от моей помощи! – последнюю фразу Витя произнёс так жёстко, что Тося слегка вздрогнула.
— Витя, не надо, — Тося попыталась высвободить руки, но он не отпустил. — Не надо мне помогать. Кто я тебе, чтобы ты на меня тратил деньги, заработанные нелёгким трудом? Нет-нет, я не смогу принять твою помощь…
— А ты не думай, сможешь или не сможешь, — перебил он её мягко. — Ты просто позволь мне быть рядом. Помогать. Приглядывать за тобой, за Надюшкой. А там — время покажет. Может, что-то в твоём сердце изменится, может, найдётся там место и для меня. Может, и не будет никакой любви с твоей стороны, а может, и будет. Я не тороплю. Я ждать умею.
Тётя Глаша, наблюдавшая эту сцену, шумно высморкалась в платок и отвернулась к печи, делая вид, что очень занята заслонкой.
— Ох, Витя, Витя, — покачала она головой. — Золотой ты человек.
— Да какой там золотой, — смутился он. — Обыкновенный я, просто крепкая любовь в моём сердце живёт.
Он отпустил Тосины руки и вернулся за стол, допивать остывший чай. Тося сидела, не в силах пошевелиться. Слова его отозвались в ней такой теплотой, что она испугалась — а не начинает ли она привыкать к этой теплоте? Не станет ли она для неё такой же необходимостью, как воздух? И хорошо это или плохо?
— Спасибо за ужин. Спасибо за чай, - сказал Витя. – Поеду я…
— Витя… а ты со своей матерью обо мне не говорил? – чуть слышно спросила Тося.
— Нет, не говорил, - замер он. – Если надо, я поговорю. Тося, ты хочешь, чтобы я с ней поговорил? – оживился Витя. – Хотя, что говорить? Даже если мать будет против, я от тебя не откажусь. Мне главное, чтобы ты дала мне согласие, а не мать…
— Нет, не надо. Не говори пока с матерью, - покачала головой Тося. – Зачем раньше времени её тревожить?
— Я-то уже подумал… - опустил голову Витя.
— Что ты подумал? – вздрогнула Тося.
— Подумал, что… что ты готова стать моей женой.
В кухне повисла тишина, которую нарушила тётя Глаша.
— Вот глупая девка! И что ты всё раздумываешь? – недовольно воскликнула она. – Совсем парню мозги затуманила! Я бы, Тоська, на твоём месте не думала ни секунды – дала бы согласие! – тётка поднялась с лавки и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.
— Тося… - приблизился к ней Витя.
— Ты иди, Витя… Совсем уже поздно, а тебе ещё лошадку обратно запрягать…