— Цыц, бабы! — рявкнул отец. — Не вам решать! И уж точно, Глафира, не твоего ума это дело! Тоська, а ну, скажи всем! Скажи, что согласна написать отказную! Что понимаешь, что так лучше! Ты же понимаешь?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZCeTXRVBizaaRuC
Все взгляды устремились на Тосю.
Она медленно поднялась, держась за спинку стула. Подошла к отцу. Остановилась напротив.
— Папа, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не напишу отказную. Никогда. Наденька будет жить со мной. Это моя дочь, и я её никому не отдам.
Отец побледнел.
— Что? — переспросил он, будто не расслышал. — Ты… ты против отца идёшь?
— Я не против тебя иду, папа. Я за свою дочь иду. Так же, как ты когда-то за меня шёл. Только ты, видно, забыл об этом. А я так не поступлю. Никогда.
Она повернулась и ушла в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
В кухне повисла тишина.
Отец стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Мать плакала, уткнувшись в платок. Тётя Глаша смотрела на них обоих — и вдруг улыбнулась.
— Ну вот, — сказала она. — Вот и выросла девка, зубки показала. Умница. А вы, родители, если хотите с дочерью мир сохранить, переступайте через свою гордость. Потому что гордость — она, знаете, до добра не доводит. А дочь — она одна. Внучка — первая у вас будет. Подумайте о моих словах.
Отец ничего не ответил. Рванул дверь, вышел, не попрощавшись. Мать метнулась за ним, на ходу кидая растерянные взгляды на Глафиру.
Тося сидела на кровати, глядя в одну точку. Руки её дрожали, но в груди впервые за долгое время было спокойно. Она сделала выбор. Самый главный в своей жизни. И теперь твёрдо знала, что никогда от этого выбора не откажется – что бы ни говорил отец, какие бы скандалы не устраивал.
Тося вдруг явно ощутила крепкую поддержку со стороны тёти Глаши, чувствовала, что на тётку можно положиться. В душе Тоси разливалась благодарность.
— Спасибо, тётя Глаша, - выскочила Тося из комнаты и крепко обняла её. – Если бы не вы, я бы не нашла в себе столько смелости…
— И хорошо, что ты её нашла! Ты, Тоська, не робей перед отцом. Твой ребёнок – только твой! И никто не имеет права указывать тебе, как с ним поступить. Если велит тебе сердце оставить ребёночка – оставляй, не слушай никого. Слушай сердце своё…
— Тяжело будет, тётя Глаша.
— Ничего, я тебе помогу. Я – человек одинокий, за всю жизнь кое-какие сбереженьица накопила. На кого мне их тратить? Наряды мне не нужны, по курортам я тоже разъезжать не собираюсь. Вот и пущу я свои сбережения на благое дело – Надюшку мы твою воспитывать будем.
— Я даже не знаю, как вас благодарить, - заплакала Тося и крепко-крепко прижалась к тётке. – Вы за это время стали для меня по-настоящему близким человеком. Если родители вдруг захотят меня принять с Надюшкой, мне даже возвращаться к ним не хочется, мне с вами хорошо, спокойно…
— Я буду только рада, если вы у меня останетесь. Привыкла я к тебе, Тося. Порой думаю: вот покинешь ты мой дом – как я тут без тебя? Я же с ума от одиночества сойду. Не представляю, как я всё это время жила одна…
— Как бы не сложилась моя дальнейшая жизнь, я не оставлю вас, тётя Глаша, - заверила Тося. – Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.
— Ну, хватит воду разводить, - тётка смахнула скупую слезинку, побежавшую по щеке. Её лицо вдруг сделалось крайне серьёзным.
— Тося, а как же Витя? – спросила она. – Ты ничего не надумала?
Тося вздрогнула, услышав это имя. Отвернулась к окну, за которым уже совсем стемнело, и в стекле, как в зеркале, отразилось её бледное лицо.
— Не знаю, тётя Глаша, — голос её был глухим. — Я всё думаю. Вчера, когда вы с отцом ругались, я поняла одно: за Наденьку я буду бороться, я буду жить только ради неё. А Витя... Витю, наверное, нужно отпустить. Он хороший, он светлый. А я... я как лимон выжатый. И внутри — одна пустота. Ну что я ему дам? Нет, пусть он найдёт другую девушку, ту, которая будет любить его крепко-крепко. Витя достоин, чтобы его любили. По-настоящему. Искренне.
— Глупости говоришь, — отрезала тётя Глаша, шумно пододвигая табурет и садясь напротив. — Пустота у неё. Витя твою пустоту своей любовью легко наполнит. А ему от тебя ничего не нужно! Он – всё для тебя… Кто, когда ты тут маялась, из Подгорного через лес, в любую метель, сани гнал, только бы на тебя посмотреть, убедиться, что жива-здорова?
— Я всё помню, тётя Глаша, — Тося обернулась, в глазах её блестели слёзы. — Я не неблагодарная. Но жалость — это не любовь. А я боюсь, что, согласившись, я его же и обману. Он заслуживает любви без оглядки. А у меня сердце, как тот снег за окном — холодное и колючее стало. Это Валера его таким сделал…
— Эх, Тоська, — тётя Глаша покачала головой, помолчала, разглядывая морщинистыми пальцами узор на скатерти. — Да хватит уже вспоминать этого Валеру. Он-то про тебя и думать давно забыл! Думаешь, если один мужик тебя предал, значит, все такие? Нет, милая моя. Люди все разные. И любовь — она разная бывает. Бывает, что из жалости вырастает, из благодарности, из общей беды.
Тося слушала, затаив дыхание.
— Так что ты, Тоська, не зарекайся, — продолжила тётка. — Душа — она, как печка, её растопить надо. Дать ей время, подкидывать дровишек. А Витя — он дровишек подкинет. Он парень терпеливый, надёжный. Даст Бог, и в твоей душе огонь разгорится. А не разгорится — так тепла от него всё равно будет столько, что вы с Надюшкой не замёрзнете. А это, знаешь ли, в жизни тоже не последнее дело.
В комнате стало тихо. Только мерно тикали ходики да из печки доносилось тихое потрескивание.
— Тётя Глаша, а если Витя больше не приедет? — шёпотом спросила Тося. — Я же его почти прогнала. Сказала, что он мне только друг. Я видела, что Витю ранили мои слова, он был очень расстроен.
— Приедет, — уверенно сказала тётя Глаша. — Если любит — приедет. А не приедет — значит, не так уж и любил. Но я в Вите уверена. Ты ему только знак дай, что ждёшь. Он же делом хочет помогать, а ты его от дел этих отлучила. Мужчине, Тоська, важно нужным быть. Особенно такому, как Витя. Ты не лишай его этой возможности.
— Какой знак? — Тося растерянно моргнула.
— Ну, не знаю, — тётка хитро прищурилась. — Мало ли. Попросить чего. Вон, у нас в сенях дверь рассохлась, сквозит. Пусть приедет, подремонтирует. Или дров наколет. Те дровишки, что он наколол, к концу подходят, опять колоть нужно. Я-то и сама могу, но ты ему напиши, что я старая стала, не управляюсь, а тебе, с твоим-то животом – уж какие дрова. Он и приедет, ну, если ты сама хочешь, конечно, чтобы он приехал… А там уж сами разбирайтесь.
Тося невесело усмехнулась.
— Хитрая вы, тётя Глаша.
— Какая есть, — тётка поднялась, поправила платок. — Ладно, поздно уже. Завтра тяжёлый день. Отдохнуть надо. А ты, Тося, главное запомни: не загадывай далеко. Не думай, полюбишь — не полюбишь. Ты сейчас просто живи. День прожила — и ладно. А там видно будет.
Она погасила верхний свет, оставив только маленький ночник на кухне, и ушла в свою комнату.
Тося ещё долго сидела одна, глядя на пляшущий огонёк лампадки перед старенькой иконой в углу, что зажгла тётя Глаша. Мысли путались, цеплялись одна за другую. Вспоминались слова Веры: «Впереди Валеры нет, он – позади. А впереди – только Витя». Вспоминался отец с его жестокими, как приговор, словами. И тётя Глаша с её простой, житейской мудростью.
Она встала, подошла к этажерке, где лежала чистая тетрадка, вырвала листок. Долго мяла в пальцах огрызок карандаша, не зная, с чего начать. Потом, словно решившись, быстро вывела неровным почерком:
«Витя, здравствуй. Извини, что беспокою. Тётя Глаша очень просит тебя приехать, если будет время. У нас тут дверь в сенях рассохлась, дует сильно. Тёте Глаше трудно дверь починить – не женская это работа. Да и я... я была бы рада тебя увидеть. Если сможешь, приезжай. Тося».
Она перечитала написанное, покраснела, зачеркнула последнюю фразу, смяла листок, потом вырвала новый листок из тетради, написала снова, проще: «Приезжай. Тося». Сложила листок треугольником и спрятала под подушку. Завтра с утра нужно будет бежать к дяде Пете, спросить – не собирается ли он в Подгорное?
Под утро Тосе приснился странный сон. Будто идёт она по бескрайнему заснеженному полю, а на руках у неё — маленький свёрток. И холодно ей, и страшно, и сил уже нет идти. И вдруг видит она вдали огонёк. Сначала маленький, еле заметный, но с каждым её шагом становится всё ярче и ярче. Подходит она ближе, а это не просто огонёк — это Витя стоит с фонарём в руке и улыбается ей. И так тепло от его улыбки становится, так спокойно, что проснулась Тося с лёгким сердцем, впервые за долгое время.
Тося вышла на кухню. Тётя Глаша, гремя у печи чугунком, увидела её другую — с румянцем на щеках и ясным взглядом — и довольно хмыкнула.
— Ну, что, Тоська, — сказала она, ставя на стол чугунок с картошкой. — Гляжу, надумала ты, решилась. Ну, завтракай скорее и беги к дяде Пете, пока он не уехал. Да скажи ему, чтоб обратно весточку привёз, если что.
Тося быстро и с аппетитом поела, оделась, сунула за пазуху заветный треугольник и выскользнула на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие, заставил бодрее перебирать ногами по скрипучему снегу. Небо было высокое, чистое, и даже солнце, бледное, зимнее, но такое долгожданное, пробивалось сквозь дымку.
«Ничего, — думала Тося на бегу, придерживая руками живот. — Всё наладится. Всё обязательно будет хорошо».
А далеко-далеко, в Подгорном, Витя в эту самую минуту колол во дворе дрова. Он махал топором с какой-то ожесточённой злостью, стараясь заглушить тоску, которая грызла его изнутри. Он уже почти убедил себя, что Тосю надо забыть. Почти.
— Витька! — крикнула из дома мать. — Иди чай пить, согрейся. Ну, что ты в одном свитере на таком морозе? Простынешь!
— Мне не холодно, мам! — откликнулся он, вгоняя топор в очередное полено.
Как бы Витя был рад получить весточку от Тоси, но, увы, дядя Петя до Подгорного не доехал: едва отъехав от Заречья, его сани налетели на большую кочку, невидимую под свежим снегом, и полозья сломались.
— Дядя Петя, вы чего так рано приехали? – удивилась Тося, спустя полчаса увидев его на своей улице.
— Да вот, поломка у меня случилась, - махнул он рукой в сторону полозьев.
— Дядя Петя, знаете что… вы мне записку мою верните… Не нужно её передавать, - тихо сказала Тося и протянула руку, чтобы забрать весточку для Вити.