Я была на седьмом месяце. Живот уже огромный. Ходить тяжело. Дышать трудно.
Беременность была непростая. Токсикоз до пятого месяца. Давление скачет. Врачи говорили: «Лежать больше, нервничать меньше». Я старалась. Берегла себя. Берегла нашего сына.
Слава (тридцать два года) работал прорабом. Уезжал рано. Приходил поздно. Уставший. Мрачный. Я списывала на работу.
Вечером мы сидели на кухне. Я пила чай с мёдом. Слава листал телефон. Молчал уже минут двадцать. Не поднимал глаз.
— Слав, ты пелёнки купил? — спросила я. — Мы же договорились в субботу.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде было что-то странное. Отстранённое.
— Нам надо поговорить, — сказал он тихо.
Я насторожилась. Отложила кружку. Такой тон у него бывал редко. Серьёзный. Холодный.
— О чём? Что-то случилось?
Он помолчал. Потёр лицо руками. Выдохнул тяжело. Как перед прыжком в холодную воду.
— Я не хочу быть отцом.
Я замерла. Не поняла сразу. Переспросила:
— Что?
— Я не хочу ребёнка, — повторил он спокойно. Даже голос не дрогнул. — Я не готов к этому. Я никогда не был готов.
Я на седьмом месяце. У меня живот размером с арбуз. Уже куплена кроватка. Коляска стоит в коридоре. Детская одежды в шкафу. А он говорит, что не готов.
— Слава, я не понимаю, — голос задрожал. — Мы планировали. Ты сам говорил, что хочешь сына. Мы имя выбирали вместе.
— Я думал, что хочу, — он пожал плечами. — Ошибся. Бывает.
— Бывает? — я не верила своим ушам. — Я беременна семь месяцев! Семь! Ты видишь мой живот?
— Вижу. Поэтому и говорю сейчас, — сказал он. — Ещё не поздно всё изменить.
— Изменить? Как? О чём ты?
Он посмотрел мне в глаза. Прямо. Без эмоций.
— Давай отдадим ребёнка на усыновление. Или твоей маме. Она давно внука хочет. Пусть растит. Поможем финансово, если надо.
— Ты предлагаешь отдать нашего ребёнка? — прошептала я.
— Не нашего. Твоего, — поправил он. — Я же говорю: не готов. Не хочу быть отцом. Не хочу ночных кормлений, орущего младенца, подгузников, соплей.
— Но ты знал об этом! Мы обсуждали! Ты ходил со мной на УЗИ!
— Обсуждали, — кивнул он. — Но одно дело говорить, другое дело делать. Я подумал и решил: не хочу. Это моё право.
Я сидела и смотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила пять лет. За которого вышла замуж три года назад. Которого любила. Который выбирал со мной обои в детскую.
Который сам предложил назвать сына Павликом. Который сейчас спокойно предлагал выбросить нашего ребёнка как ненужную вещь.
— Ты серьёзно? — спросила я тихо.
— Абсолютно, — он встал из-за стола. — Подумай. У тебя есть время. До родов ещё два месяца.
И вышел из кухни. Я услышала, как он взял куртку в прихожей. Хлопнула дверь. Он ушёл.
Я осталась одна. С огромным животом. С болью в груди. С ощущением полного предательства.
Я позвонила маме. Рыдала в трубку. Пыталась объяснить. Мама приехала через полчаса. Обняла. Уложила спать. Сидела рядом всю ночь.
— Он придёт в себя, — шептала она. — Мужчины так пугаются. Это нормально. Родится малыш, он оттает.
Я хотела верить. Но что-то внутри знало: нет. Не оттает.
Слава вернулся утром. Вид у него был спокойный. Даже бодрый. Как ни в чём не бывало.
— Надумала? — спросил он, наливая себе кофе.
— О чём? — прошептала я. Голос ещё дрожал от слёз.
— Насчёт отдать ребёнка.
Я встала из-за стола. Ушла в спальню. Заперлась. Слава не следовал за мной.
Следующие два месяца были ужасные. Слава вёл себя так, как ни в чём не бывало. Приходил. Уходил. Молчал.
На вопросы не отвечал. От живота отворачивался. Когда Павлик толкался, и я брала его руку, чтобы дать почувствовать, он отдёргивал ладонь.
— Не надо, — бросал он. — Не хочу привыкать.
Я пыталась с ним говорить. Он отмахивался.
— Тема закрыта, — говорил он. — Решение принято. Ребёнок мне не нужен. Либо отдаёшь, либо я ухожу.
— Тогда уходи, — сказала я однажды вечером. — Зачем ты здесь, если мы тебе не нужны?
— Квартира моя, — ответил он спокойно. — Я никуда не уйду. А ты решай: либо отдаёшь, либо сама справляйся. Без моей помощи.
Я поняла тогда: он не блефует. Он серьёзно. Он действительно не хочет этого ребёнка. Нашего сына. Который уже толкается.
Я не отдала бы его никому. Ни маме, ни в приют. Это мой сын. Мой. И я рожу его. И выращу. Одна, если надо.
На восьмом месяце Слава перестал спать со мной в одной комнате. Переехал на диван в гостиную. Сказал, что я храплю. Что ему некомфортно. Я не спорила.
Он приходил всё позже. Иногда в час ночи. Иногда в три. Пах парфюмом. Не моим. Я молчала. Силы были нужны на другое. На сына.
Роды начались в воскресенье. Утром.
Я разбудила Славаа.
— Кажется, началось, — сказала я. — Нужно ехать в роддом.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Зевнул.
— Вызывай скорую, — сказал он. — Я устал. Поеду попозже.
— Попозже? — я не поверила. — Слава, я рожаю!
— Ну и что? Там врачи. Справятся. Я приеду, когда родишь. Позвонишь.
Он повернулся к стене. Закрыл глаза.
Я вызвала скорую. Позвонила маме. Она встретилась со мной уже в роддоме.
Сын родился вечером. Три килограмма восемьсот. С чёрными волосиками.
Я назвала его Павликом. В честь деда. Как мы и планировали. До того, как Слава решил, что не хочет быть отцом.
Когда меня выписали через пять дней, Слава приехал забрать. Мама уехала раньше. Сказала, что нам нужно поговорить наедине.
Слава посмотрел на Павлика в конверте. Поморщился. Как от чего-то неприятного.
— Ну что? — спросил он. — Ещё можно отказаться.
Я прижала Павлика к груди. Посмотрела на Славаа. И поняла: передо мной чужой человек. Незнакомый. Холодный.
— Уйди, — сказала я тихо. — Просто уйди. Не хочу тебя видеть.
Он пожал плечами.
— Как скажешь. В машину-то сядешь? Или такси вызываешь?
— Сяду, — ответила я.
Мы ехали молча. Слава смотрел в окно. Я держала Павлика. Он тихо сопел во сне.
Дома Слава помог занести вещи. Коляску. Сумки. Потом сказал:
— Ладно. Я поехал. Дела.
И ушёл. Вернулся только ночью. Слава прошёл в ванную. Потом на диван. Лёг спать. Не спросил, как мы. Не подошёл посмотреть на сына.
Неделя прошла. Я не спала ночами. Кормила каждые три часа. Меняла подгузники. Качала. Плакала от усталости. От одиночества.
Слава приходил. Ночевал. Но к Павлику не подходил. Не брал на руки. Не спрашивал, как он. Делал вид, что ребёнка в доме нет.
Когда Павлик плакал ночью, Слава надевал наушники. Спал крепко. Его не будили детские крики.
На восьмой день после родов я проснулась от шороха. Было раннее утро. Слава собирал вещи. Складывал одежду в большую спортивную сумку. Брал вещи из шкафа. Зубную щётку из ванной.
— Ты куда? — спросила я. Голос хриплый от недосыпа.
— Съезжаю, — сказал он, не поднимая глаз. — Надоело это всё.
— Что надоело?
— Ты. Ребёнок. Плач. Тут жить невозможно.
Он застегнул сумку. Взял куртку с вешалки. Я встала с кровати. Подошла к нему. Павлик спал в кроватке рядом.
— Постой, — сказала я. — Объясни хотя бы. Ты куда уходишь? К кому?
Он посмотрел на меня. В его глазах не было ничего. Ни вины, ни сожаления, ни боли. Пустота. Холодная, мёртвая пустота.
— Объяснять нечего, — сказал он. — Я же говорил: не хочу быть отцом. Предупреждал. Предлагал варианты. Ты не послушала. Родила. Вот и справляйся.
— А куда ты?
— К Насте, — бросил он. — К любовнице моей. Мы вместе год уже. Она нормальная. Без детей. Без истерик. Без претензий.
Я онемела. Год. Он год встречался с другой женщиной. Пока я была беременна. Пока мучилась токсикозом. Пока лежала на сохранении. Пока верила ему. Пока надеялась, что он просто испугался.
— Ты... Год? — прошептала я. — Всю мою беременность?
— Ну да, — он надел куртку. Проверил карманы. — Я просто ждал, пока ты родишь. Не хотел бросать беременную. Думал, неприлично. Вот теперь ухожу. Ты родила, значит, всё.
Он взял сумку. Направился к двери. Я стояла посреди комнаты. В старом халате. С растрёпанными волосами. С опухшими от слёз глазами. Не могла пошевелиться. Не могла говорить. Просто смотрела на него.
— Кстати, — обернулся он на пороге. — Квартира моя. Но можешь пожить. Пока не найдёшь куда съехать. Месяца три, думаю, хватит. Потом мне квартира понадобится. Настя хочет сюда переехать.
Дверь захлопнулась. Он ушёл. Его шаги стихли в подъезде. Хлопнула дверь подъезда. Завелась машина внизу. Уехал.
Павлик заплакал в кроватке. Проснулся. Голодный.
Я подошла к нему. Взяла на руки. Он схватил мой палец. Крепко держал.
Села на пол прямо у кроватки. Прижала сына к себе. И заплакала.
Я плакала долго. Сильно. Так, что перехватило дыхание. Павлик испуганно смотрел на меня огромными глазами. Не плакал больше. Просто смотрел.
Потом я вытерла лицо рукавом халата. Покормила сына. Переодела. Уложила обратно. Села на кухне с чаем.
Думала. О том, что я одна. С ребёнком на руках, которому неделя. Без мужа. Без денег. Без работы. Декретные копейки. Съёмное жильё снять не на что.
Но потом посмотрела на спящего Павлика. На его крошечные ручки, которые дёргались во сне. На дыхание. На то, как он сопит носиком. На его личико.
И поняла: я справлюсь. Потому что он у меня есть. Больше никого. Только он.
А Слава? Слава просто трус. Который не смог признаться сразу. Который водил меня за нос все эти месяцы. Который ждал родов, чтобы свалить с чистой совестью.
Который год жил двойной жизнью. Пока я носила его ребёнка под сердцем. Который спланировал всё заранее. Хладнокровно. Жестоко.
Он не мужчина. Он никто.
Я позвонила маме. Попросила помочь. Она приехала в тот же день. С продуктами. С деньгами. С поддержкой.
— Живи у меня, — сказала она. — Пока не встанешь на ноги.
Я переехала к маме. Вдвоём мы справлялись. Она помогала с Павликом, пока я искала работу. Вставала к нему по ночам, когда я валилась от усталости. Качала его. Пела песни. Была рядом.
Я искала работу каждый день. Откликалась на вакансии. Ходила на собеседования, таская коляску. Везде отказывали. «С грудным ребёнком? Нет, извините». «Вам нужен гибкий график? Не подходите». «Декрет только закончился? Рискованно».
Через три месяца я нашла работу на удалёнке. Набор текстов. Копейки платили. Тысяч пятнадцать в месяц. Но хоть что-то. Работала по ночам, когда Павлик спал. Днём ухаживала за ним.
Слава не звонил. Не писал. Молчал.
Через полгода мне написала его мать. Женщина, которая за всю беременность ни разу не приехала. Не поинтересовалась, не поздравила с рождением внука.
«Почему ты не даёшь Славау видеться с сыном? Он отец. Он имеет право».
Я ответила: «Пусть подаст в суд, если хочет. Пусть докажет, что он отец, а не пустое место».
Она написала ещё что-то про семью, про жестокость, про то, что я лишаю ребёнка отца. Я заблокировала номер.
Слава не подал в суд. Не потребовал встреч. Алименты я не стала требовать. Не хотела связи с ним. Мама помогала. Я работала. Справлялись вдвоём.
Через год узнала от знакомых: Настя родила. Девочку. Живут в моей бывшей квартире. Слава, говорят, счастлив.
Я пожалела её. Наивная. Не знает ещё, что он сделает то же самое. Обязательно сделает. Как только устанет от криков и памперсов. Как только новая попадётся.
Но сын рядом. Я его не отдала чужим людям. Не выбросила, как предлагал его отец.
А Слава теперь папа новорождённой дочки. Сидит с Настей в моей квартире. Счастливый такой.
Трусы не меняются. Они просто меняют женщин.