Девочка с замерзшими руками смотрела на мать и не понимала, почему она плачет. Случайная женщина оплатила проезд плачущей незнакомке с ребёнком. Через неделю та постучалась в её дверь
— Оплачиваем проезд! Не забываем оплачивать проезд!
Голос кондукторши врывался в холодный воздух салона, смешиваясь с шумом мотора, кашлем старушки на переднем сиденье, плачем ребёнка где-то сзади. Обычный вечерний автобус с уставшими пассажирами. Обычная дорога домой.
Нина сидела у окна, смотрела на мелькающие за стеклом огни. Пятьдесят пять лет, работа бухгалтером в маленькой конторе, пустая квартира, вечерний автобус. Всё как всегда.
— Девушка! Девушка, вы слышите меня?
Она обернулась на голос. Кондукторша стояла над молодой женщиной, которая сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол. На руках у женщины был ребёнок — лет трёх, в курточке, в шапке, съехавшей набок. Малыш хныкал, тёр глаза кулачками.
— Я к вам обращаюсь! — кондукторша повысила голос. — Билет! Оплачиваем проезд!
Женщина подняла голову.
И Нина увидела её лицо.
Молодое, красивое, но такое... такое пустое. Глаза красные, опухшие, под ними — черные круги. И слёзы. Они текли по щекам, падали на курточку ребёнка, на его шапку, на свои руки. Женщина даже не вытирала их. Просто сидела и плакала. Молча. Беззвучно. Будто её внутри уже не было.
— Вы что, не слышите? — кондукторша наклонилась ближе. — Я говорю — билет покажите или оплатите проезд! Или выходите!
Женщина вздрогнула, будто очнулась. Посмотрела на кондукторшу растерянно, потом перевела взгляд на других пассажиров, потом на свои руки. Медленно, словно в забытьи, полезла в карман куртки. Достала кошелек. Открыла.
Пусто.
— Я... — голос сорвался. — У меня нет... Я забыла...
— Забыла? — кондукторша упёрла руки в бока. — А ехать куда-то на автобусе не забыла? А ребёнка везти не забыла? Всё не забыла, и про деньги забыла, если деньги платить нет — выходим.
— Пожалуйста, — женщина смотрела на неё умоляюще. — Мне надо доехать. Ребёнок замёрз, мы долго на улице были. Я заплачу потом, честно...
— Потом? — кондукторша усмехнулась. — А я потом с работы уйду? Мне план сегодня выполнять надо! Или плати, или выходи!
Ребёнок заплакал громче. Женщина прижала его к себе, зашептала что-то, но слёзы душили её, слова превращались в бессвязное бормотание.
— Мама, — малыш тянул её за рукав. — Мама, холодно. Мама, домой.
— Сейчас, Катенька, — женщина гладила его по голове дрожащей рукой. — Сейчас...
— Выходите, я сказала! — кондукторша уже кричала на весь автобус. — Нечего тут жалобить меня! Нашли халяву! Мать называется, а денег на билет нет!
— Да пусть едет, что вам жалко, вы ж сами мать. — Крикнул кто-то из пассажиров.
— Вы меня не учите как работать! Других учить надо, пусть платят или на выход!
— Что за люди стали, как звери.
Женщина с ребёнком не видела, кто это сказал. Нина видела. Это была пожилая бабушка в сером пальто, та, что сидела у окна рядом с крупным мужчиной.
Нина встала и пошла в конец салона, где сидела девушка с ребенком и был конфликт
— Как вы смеете? — Сказала она несмело.
— Это моя работа, а вам то что?
— Как вы смеете так с человеком? — повторила она твёрже, подходя ближе. — Вы видите, ей плохо!
— А мне всё равно, плохо ей или хорошо! — огрызнулась кондукторша. — Правила есть правила! Не оплатила — выходи!
— Саша, останови здесь, тут люди не хотят платить, пусть выходят. — Скомандовала она водителю, и тот сразу резко остановил автобус прямо посередине дороги.
— Сколько? — спросила Нина.
— Что?
— Сколько стоит проезд?
— Сорок четыре рубля.
Нина полезла в карман, достала мелочь, отсчитала. Протянула кондукторше.
— Вот. Её проезд оплачен. И хватит орать.
Кондукторша взяла деньги, хмыкнула, отошла.
— Саня, поехали!
Автобус снова двинулся в путь. В нём стало так тихо. Только мотор гудел да ребёнок всхлипывал.
Нина стояла посреди салона, держась за поручень. Смотрела на ту женщину. А женщина смотрела на неё.
— Спасибо, — сказала она. Голос дрожал. — Спасибо вам огромное. Я верну. Честно. Завтра же верну. Могу на мобильный положить, дайте номер.
— Не надо, — Нина покачала головой. — Ерунда.
Она хотела вернуться на своё место, но что-то остановило. Что-то в этой женщине. В её глазах. В том, как она прижимала к себе ребёнка. В том, как текли слёзы по щекам, а она даже не замечала.
— Можно? — Нина показала на свободное место рядом. — Можно присяду рядом?
Женщина кивнула.
Нина села. Рядом. Впервые за много лет — рядом с незнакомым человеком.
— Вы как? — спросила она тихо. — Вам помочь чем-то?
Женщина помотала головой. Потом снова заплакала.
— Ничем уже не поможешь, — прошептала она. — Ничем.
Ребёнок — девочка Катя, кажется — смотрел на Нину большими испуганными глазами. Лет трёх, не больше. Курточка дешёвая, шапка старая, но чистая. Личико бледное, губы потрескались.
— Холодно ей? — спросила Нина.
— Кате всё время холодно, — ответила женщина. — Грею как могу.
Нина сняла с себя платок — большой, тёплый, пуховый, тот самый, что носила много лет. Протянула женщине.
— Заверните. Хоть немного теплее будет.
— Нет, что вы... Не надо...
— Надо, — перебила Нина. — Я не замёрзну. Мне близко. А вам ехать долго?
— До конечной.
— Ну вот. Заверните.
Женщина взяла шарф. Дрожащими руками укутала дочку.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам. Вы не представляете... Вы даже не представляете, как мне сейчас...
Она не договорила. Слёзы снова полились.
Нина сидела рядом и смотрела на неё. Внутри что-то ёкало, ныло, болело. Что-то, чего она не чувствовала много лет.
— Как вас зовут? — спросила Нина.
— Аня, — ответила женщина.
Имя отозвалось внутри тупой болью. Аня. Её дочь звали Аня.
— А меня тётя Нина, — сказала она. — Очень приятно.
Аня кивнула, вытерла слёзы рукавом.
— Красивое имя, — сказала она. — Нина. Мою маму так звали.
— Звали? — переспросила Нина. — Она... умерла?
— Да, — Аня покачала головой. — Мне так сказали. Она меня бросила. В роддоме. Тридцать лет назад.
У Нины перехватило дыхание.
— Я... — начала она. — Мне очень жаль.
— Бывает, — Аня пожала плечами. — Я привыкла.
Она говорила это так спокойно, так буднично, что Нине стало страшно. Как можно привыкнуть к такому?
— А отец? — спросила она.
— Не знаю. Меня в детдоме растили. Потом приёмная семья, потом сбежала. Теперь вот одна с Катей. Тянем как можем.
— А отец Кати?
— Нет отца, — Аня покачала головой. — Был один, но как узнал про беременность — исчез.
Нина смотрела на неё. На эту молодую женщину с пустыми глазами. На её замёрзшего ребёнка. На дешёвую одежду, на стоптанные сапоги, на руки в цыпках.
— Аня, — сказала Нина. — Можно я вам помогу? Ну, не знаю... деньгами? Или вещи какие детские? У меня никого нет, а вещи хорошие остались...
— Зачем? — Аня посмотрела на неё. — Вы меня не знаете. Я вас не знаю. Зачем вам помогать чужой?
— Не знаю, — честно ответила Нина. — Просто... не могу пройти мимо.
Аня долго смотрела на неё. Потом улыбнулась. Впервые за весь разговор.
— Странная вы, — сказала она. — Люди мимо проходят, а вы нет. Почему?
Нина не знала, что ответить. Потому что правду нельзя было сказать. Потому что правда была слишком страшной. Потому что тридцать лет назад она сама прошла мимо своей дочери. Подписала бумагу и ушла.
— Не знаю, — повторила она. — Просто не могу.
Автобус качнуло, он остановился. Кондукторша объявила остановку.
— Мне выходить, — сказала Нина. Она встала, посмотрела на Аню. — А вы завтра в этом автобусе поедете? В это же время?
— Поеду, — кивнула Аня. — Всегда езжу. С работы, с Катей из сада.
— Тогда до завтра, — сказала Нина. — Я приду. И вещи принесу. Пусть у вас будет теплее.
— Не надо, — Аня покачала головой. — Вы и так помогли.
— Надо, — Нина улыбнулась. — Для Кати.
Она вышла на своей остановке. Двери закрылись. Автобус уехал.
Нина стояла одна на пустой остановке. Морозный воздух обжигал лицо. Она смотрела вслед удаляющимся огням и думала.
Аня. Её дочь звали Аня. Та женщина — Аня. И ребёнка зовут Катя. Совпадение? Или...
Она помотала головой. Глупости. Мало ли Ань на свете. Мало ли брошенных детей. Не может быть.
Но сердце колотилось где-то в горле.
Она пошла домой. В пустую квартиру. В тишину. В одиночество.
А в голове крутилось одно имя. Аня. Аня. Аня.
---
Дома Нина не могла найти себе места.
Ходила из комнаты в кухню, из кухни в прихожую. Включила чайник, забыла про него, выключила, снова включила. Села за стол, уставилась в одну точку.
Тридцать лет.
Тридцать лет она старалась не думать. Работа, быт, одиночество. Ни мужа, ни детей, никого. Она сама выбрала такую жизнь. Или не выбрала — просто так сложилось.
А теперь — эта встреча. Эта Аня. Эти глаза, полные слёз. Этот ребёнок, который дрожал от холода.
Она полезла в шкаф. На самую верхнюю полку, под старые простыни, под пыльные коробки. Достала альбом. Старый, потрёпанный, с выцветшими фотографиями.
Открыла.
Вот она, молодая, в роддоме. Держит свёрток. Маленькая красная морщинистая мордочка, крошечные пальчики. Синие глаза. Родинка на шее, чуть ниже уха.
— Анечка, — прошептала Нина. — Прости меня.
Фотография была одна. Она не посмела оставить больше. Не посмела взять с собой память о том, что сделала. Но эту — оставила. Не смогла выбросить.
Тридцать лет она прятала её ото всех. И от себя тоже.
А теперь смотрела и не могла оторваться.
— Не может быть, — шептала она. — Просто не может быть.
Но внутри уже всё кричало. Родинка. Имя. Возраст. Тридцать лет — ровно столько, сколько её дочери. И эта пустота в глазах. Эта боль, которую не спрятать.
— Не может быть, — повторила Нина.
И заплакала.
Впервые за тридцать лет.
---
Утром она не пошла на работу. Позвонила, сказала, что плохо себя чувствует. Врала, конечно. Она чувствовала себя так, будто заново родилась. Или умерла.
Весь день она просидела у окна. Смотрела на улицу. Ждала вечера.
В четыре часа оделась и пошла на остановку, села в автобус и доехала до своей работы, там вышла и перешла на другую сторону. Там начала ждать пятичасовой автобус идущий домой.
Автобус пришёл вовремя.
Она вошла, села на то же место — у окна. Одна. И стала ждать.
Остановка за остановкой. Люди заходили, выходили. Её не было.
Нина уже отчаялась, когда на остановке в автобус вошла Аня.
С Катей на руках. Уставшая, бледная, но без слёз. Просто уставшая.
Она увидела Нину — и улыбнулась. Устало, но улыбнулась.
— Вы пришли, — сказала она, садясь рядом.
— Пришла, — Нина протянула толстый шарф. — Держите. Пусть у Кати будет.
— Спасибо, — Аня взяла шарф, укутала дочку. — Вы не представляете, как это важно. Когда кто-то просто... просто помогает.
— Представляю, — тихо сказала Нина. — Очень хорошо представляю.
Они ехали молча. Катя уснула на руках у матери. Аня смотрела в окно.
— Аня, — сказала Нина. — Можно я вам расскажу одну историю?
— Какую?
— Про одну женщину, — начала Нина. — Которая тридцать лет назад родила дочку. И отдала её в дом малютки. Потому что не было денег, не было жилья, не было мужа. Потому что боялась. Потому что была молодой и глупой.
Аня повернулась к ней.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Не знаю, — Нина смотрела прямо перед собой. — Наверное, чтобы вы знали: не все матери такие. Некоторые просто... просто не справились.
— Это не оправдание, — жёстко сказала Аня. — Я знаю. Меня тоже не спросили, справлюсь я или нет. Я справляюсь.
— Знаю, — кивнула Нина. — Вы сильная.
— Сильной быть не хочется, — усмехнулась Аня. — Хочется, чтобы кто-то был рядом. Чтобы помогал. Чтобы любил. А силы — это когда выбора нет.
Нина молчала.
— Ладно, — Аня встала. — Мне выходить.
— Подождите, — Нина достала из сумки конверт. — Возьмите. Тут немного. На еду, на одежду Кате. Не отказывайтесь, пожалуйста.
Аня смотрела на конверт.
— Вы с ума сошли, — сказала она. — Вы меня не знаете. Я могла бы взять и не вернуть.
— Я знаю, — ответила Нина. — Я вам даю так, без отдачи. Берите.
Аня взяла. Посмотрела на Нину долгим взглядом.
— Странная вы, — повторила она. — Но спасибо.
Она вышла.
Автобус поехал дальше. Нина осталась одна.
Она смотрела в окно, на удаляющуюся фигуру с ребёнком на руках, и думала.
«Аня. Тридцать лет. Родинка. Синие глаза. Она».
— Не может быть, — шептала она. — Просто не может быть.
Но сердце уже знало ответ.
— Распишитесь вот здесь.
Белая бумага. Казённый бланк. Синие чернила. Медсестра протягивает ручку, смотрит куда-то в сторону, будто ей стыдно. Или просто привыкла. Сколько таких отказов она видела за свою работу? Сотни. Тысячи. Ей всё равно.
— Здесь? — спрашивает Нина. Голос чужой, будто не её.
— Здесь и здесь, — медсестра показывает пальцем. — И внизу ещё раз.
Нина смотрит на бумагу. Буквы расплываются. Она не плачет. Уже нет сил плакать. Три дня в роддоме она проплакала все глаза. Теперь внутри пусто.
— Вы уверены? — вдруг спрашивает медсестра. Впервые за весь разговор смотрит прямо. — Ещё не поздно передумать. Дочка у вас красивая. Здоровенькая. Может, оставите?
— Не могу, — шепчет Нина. — Не могу я.
— Почему?
— Жить негде. Работы нет. Мать умерла, отец пьёт. Я сама как ребёнок. Куда я её?
Медсестра вздыхает. Кивает. Она это уже слышала. Тысячу раз.
— Тогда расписывайтесь.
Нина берёт ручку. Рука дрожит. Она выводит свою фамилию. Буква за буквой. Неровно, криво. Подпись готова.
— А можно… — она запинается. — Можно я её увижу? В последний раз?
— Можно, — медсестра кивает. — Подождите.
Она уходит. Нина сидит на холодной скамейке в коридоре. Пахнет лекарствами, хлоркой, чужим горем. Где-то плачет ребёнок. Может, её? Может, это она плачет, зовёт маму?
Дверь открывается. Медсестра вносит свёрток. Маленький, белый, перевязанный ленточкой.
— Держите, — говорит она. — Только недолго. Через полчаса её увезут.
Нина берёт свёрток. Смотрит на крошечное личико. Красное, сморщенное, глазки закрыты. Носик-пуговка. Губки бантиком. И родинка. На шейке, чуть ниже уха. Маленькая, тёмная, как горошинка.
— Анечка, — шепчет Нина. — Доченька моя.
Девочка открывает глаза. Синие-синие, как васильки. Смотрит на мать. Не мигает.
— Прости меня, — плачет Нина. — Прости, маленькая. Я не могу иначе. Не могу.
Она целует её в лоб. В щёчку. В крошечную ладошку. Девочка сжимает её палец. Крепко, будто не хочет отпускать.
— Я никогда тебя не забуду, — шепчет Нина. — Никогда. Обещаю.
Медсестра забирает ребёнка.
— Время, — говорит она.
Нина отдаёт свёрток. Руки пустые. Сердце пустое. Всё пустое.
Дверь закрывается.
Нина стоит в коридоре одна.
И начинает выть. Тихо, страшно, по-звериному. Никто не слышит. Никому нет дела.
Она уходит.
За окном зима. 1994 год. Мороз, ветер, нищета. И пустота внутри, которая никогда не заполнится.
---
Настоящее время.
Нина сидит на кухне. Перед ней — старая фотография. Та самая, единственная. Она смотрит на неё и плачет.
— Анечка, — шепчет она. — Прости меня. Я не знала, что так будет. Я думала, у тебя будет хорошая жизнь. Думала, найдутся люди, которые тебя полюбят. А ты… а ты одна. С ребёнком. В холоде. В нищете.
Она гладит фотографию пальцем.
— Ты на неё похожа. Очень. Глаза такие же. И родинка. Та самая. Я её сразу заметила. В автобусе. Когда ты плакала.
Телефон звонит. Она вздрагивает. Смотрит на экран — незнакомый номер.
— Алло?
— Нина? — голос в трубке. Молодой, женский. — Это Аня.
Сердце останавливается.
— Аня? — переспрашивает Нина. — Откуда у вас мой номер?
— Вы вчера конверт дали, — говорит Аня. — Там внутри была записка. С телефоном. Я только сейчас заметила.
— А-а, — Нина выдыхает. — Да. Я забыла сказать. Помощь может моя нужна будет. Думала, может, пригодится.
— Пригодилось, — Аня молчит секунду. — Нина, я хочу спросить. Вы вчера начали рассказывать историю про женщину, которая бросила дочь. И не договорили. Почему?
Нина молчит.
— Нина?
— Я не знаю, — говорит она. — Просто… это личное. Очень личное.
— Я понимаю, — Аня вздыхает. — Тогда другой вопрос. Почему вы нам помогаете? Я чужая. Вы меня не знаете. А помогаете, как родной.
— Потому что… — Нина запинается. — Потому что вы мне не чужая.
— В смысле?
Нина понимает, что сказала лишнее. Надо срочно выкручиваться.
— В смысле, — говорит она, — я тоже была одна. С ребёнком. Только я не справилась. А вы справляетесь. Я вами восхищаюсь.
Пауза. Длинная, тяжёлая.
— Вы были одна с ребёнком? — переспрашивает Аня. — А что случилось?
— Ничего, — быстро говорит Нина. — Это было давно. Неважно.
— Важно, — говорит Аня. — Расскажите.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что больно, — срывается Нина. — Потому что я тридцать лет молчала. Потому что я каждую ночь просыпаюсь и думаю о ней. О дочке. Которую бросила. И не знаю, где она, жива ли, счастлива ли. И ничего не могу изменить.
Она плачет в трубку. Громко, не стесняясь.
— Нина, — тихо говорит Аня. — Не плачьте. Я понимаю.
— Нет, — качает головой Нина. — Не понимаете. Вы не можете понять.
— Могу, — говорит Аня. — Меня тоже бросили. Я знаю, что это такое — быть ненужной. Но я не знаю, что такое — бросить. Это, наверное, ещё страшнее.
— Страшнее, — соглашается Нина. — Очень страшнее.
Они молчат. Каждая думает о своём.
— Нина, — говорит Аня. — Можно мы завтра встретимся? Не в автобусе, а просто. Посидим где-нибудь, поговорим. Мне… мне кажется, нам есть что друг другу сказать.
Нина замирает.
— Встретиться? — переспрашивает она. — Зачем?
— Не знаю, — честно отвечает Аня. — Просто… вы единственная за последнее время, кто мне помог. Не словом, а делом. Я хочу отблагодарить.
— Не надо благодарить, — говорит Нина. — Я не за благодарность.
— Знаю. Поэтому и хочу встретиться.
Нина думает. Сердце колотится. Встретиться. С ней. С дочерью. Которая не знает, что она дочь.
— Хорошо, — говорит она. — Давайте. Где и когда?
— Завтра в шесть. В кафе на площади. Там недалеко от моей работы. Знаете?
— Знаю, — кивает Нина. — Приду.
— До завтра, — говорит Аня. — Спасибо вам.
— Не за что, — отвечает Нина. — До завтра.
Она кладёт трубку. Смотрит на фотографию.
— Анечка, — шепчет она. — Что же мне делать? Сказать тебе правду? Или молчать?
Фотография молчит.
---
Кафе оказалось маленьким, уютным, с мягким светом и запахом кофе. Нина пришла за полчаса. Села у окна, заказала чай. Смотрела на улицу.
Аня вошла ровно в шесть. Одна. Без Кати.
— Здравствуйте, — сказала она, садясь напротив. — А Катя у соседки. Я решила, что нам нужно поговорить без детей.
— Здравствуйте, — ответила Нина. — Вы голодны? Закажите что-нибудь.
— Кофе просто, — Аня улыбнулась. — Я быстро.
Они сидели молча. Официантка принесла кофе Ане, чай Нине.
— Нина, — начала Аня. — Я вчера не спала. Всё думала о вас. О вашей истории. О том, как вы помогли. И знаете, что я поняла?
— Что?
— Что вы очень похожи на ту женщину, которую я иногда представляла своей матерью. Не знаю почему. Может, глаза. Может, голос. Глупо, да?
Нина сглотнула комок.
— Не глупо, — сказала она. — Совсем не глупо.
— А знаете, что ещё? — продолжала Аня. — У меня есть одна фотография. Из детдома. Мне тогда года три было. Я там одна, в уродливом платье, с огромными глазами. И на шее — родинка. Вот такая.
Она показала пальцем.
— Я её ненавидела. В детстве дразнили. А теперь… теперь это единственное, что у меня есть от той, кто меня родила. Потому что мне сказали: у твоей матери была такая же.
У Нины задрожали руки.
— Аня, — сказала она. — Я…
— Что?
— Ничего, — Нина опустила глаза. — Просто… это очень трогательно.
— Трогательно, — усмехнулась Аня. — Это больно. Всю жизнь знать, что ты никому не нужна. Что тебя выбросили, как мусор. Что у тебя нет корней. Нет семьи. Нет прошлого.
— У вас есть будущее, — сказала Нина. — Катя. Вы. Всё будет хорошо.
— Будет, — кивнула Аня. — Я справлюсь. Я всегда справлялась. Просто… иногда хочется, чтобы кто-то был рядом. Не потому что надо, а потому что любит.
Нина протянула руку через стол. Накрыла ладонь Ани своей.
— Я рядом, — сказала она. — Если позволите.
Аня посмотрела на неё. Долго, внимательно.
— Странная вы, — сказала она. — Но мне почему-то кажется, что я вас знаю много лет.
Нина не ответила. Боялась, что голос сорвётся.
Они сидели в кафе до закрытия. Говорили о жизни, о работе, о Кате. Аня рассказывала про детдом, про приёмную семью, про побег. Нина слушала и сжимала руки под столом, чтобы не заплакать.
— Поздно уже, — сказала Аня в одиннадцать. — Мне пора. Катя, наверное, не спит.
— Я провожу, — вызвалась Нина.
— Не надо. Я сама.
Они вышли на улицу. Холодно, ветрено. Аня застегнула куртку.
— Нина, — сказала она. — Спасибо вам за сегодня. За то, что слушали. За то, что не осуждаете.
— За что осуждать? — удивилась Нина.
— За всё, — Аня усмехнулась. — Я не ангел. Много чего натворила.
— Все мы не ангелы, — ответила Нина. — Но вы хорошая. Я вижу.
— Откуда вы знаете?
— Знаю, — Нина смотрела на неё. — Просто знаю.
Аня улыбнулась. Потом вдруг шагнула и обняла Нину.
— Спасибо, — шепнула она. — Вы даже не представляете, как мне этого не хватало.
Нина замерла. Потом обняла в ответ. Крепко, как родную. Как ту, которую не обнимала тридцать лет.
— Иди, — сказала она, отпуская. — Катя ждёт.
Аня кивнула и пошла. У остановки обернулась, помахала.
Нина стояла одна на пустой площади и плакала.
— Анечка, — шептала она. — Доченька.
Ветер уносил слова в темноту.
---
Дома Нина не могла уснуть.
Лежала, смотрела в потолок. Вспоминала каждое слово, каждый жест, каждую улыбку. Как Аня смеялась. Как поправляла волосы. Как смотрела на неё.
— Это она, — шептала Нина. — Точно она. Я чувствую.
Она встала, подошла к шкафу. Достала альбом. Включила свет.
Фотография. Та самая. Маленькая Аня в роддоме. Смотрит на мать синими глазами.
— Я должна сказать ей правду, — решила Нина. — Завтра же. Всё расскажу.
А потом подумала: а что будет? Что она скажет? «Здравствуй, я твоя мать, которая тебя бросила»? И что дальше? Аня возненавидит её. И правильно сделает.
Нина закрыла альбом. Легла обратно.
— Не могу, — прошептала она. — Не могу я ей сказать.
И заплакала.
Снова. Который раз за эти дни.
Она плакала и не знала, что делать. Сказать — потерять её навсегда. Промолчать — жить с этой тайной, задыхаться от неё.
— Господи, — шептала она. — Помоги мне. Я не знаю, как быть.
Никто не ответил.
Только тишина.
---
Утром позвонила Аня.
— Нина, — голос взволнованный. — У нас проблема.
— Что случилось? — Нина вскочила.
— Катя заболела. Температура сорок. Скорая сказала — пневмония. Кладут в больницу. А у меня денег нет на лекарства. Совсем. Я не знаю, что делать.
— Где вы? — спросила Нина.
— В первой детской. В приёмном покое.
— Ждите. Я еду.
Нина сорвалась, побежала на остановку. Всю дорогу тряслась в автобусе, молилась, просила. Только бы с Катей всё было хорошо. Только бы выжила.
В больнице Аня сидела в коридоре, бледная, с красными глазами.
— Нина! — она вскочила. — Спасибо, что приехали.
— Что говорят врачи? — спросила Нина.
— Говорят, тяжёлая пневмония. Нужны антибиотики, дорогие. У меня нет таких денег.
— Сколько?
— Десять тысяч. Примерно.
— Есть у меня, — сказала Нина. — Сейчас сниму.
Она побежала к банкомату. Сняла все, что было. Пятнадцать тысяч.
— Держите, — протянула Ане. — На лекарства, на всё, что нужно.
— Нина, это же ваши деньги…
— Мои, — перебила Нина. — Катя важнее.
Аня смотрела на неё, и в глазах стояли слёзы.
— Почему вы нам помогаете? — спросила она. — Ну почему?
— Потому что я вас люблю, — вырвалось у Нины. — Потому что вы для меня не чужие.
Аня замерла.
— Что значит — не чужие? — переспросила она.
Нина поняла, что сказала лишнее. Снова.
— То и значит, — сказала она. — Я к вам привязалась. Вы мне как дочь с внучкой стали. Я же одинокая.
Аня смотрела на неё долго, пристально.
— Нина, — сказала она. — Вы что-то скрываете. Я чувствую.
— Ничего я не скрываю, — быстро ответила Нина. — Идите к Кате. Ей нужна мама.
Аня кивнула, ушла в палату.
Нина осталась в коридоре. Села на скамейку, закрыла лицо руками.
— Господи, — шептала она. — Что же я делаю? Зачем я это говорю? Я же всё испорчу.
Она сидела в больнице до вечера. Когда Кате стало лучше, Аня вышла.
— Спасибо вам, — сказала она. — Врачи говорят, кризис миновал. Если бы не вы с деньгами…
— Не надо, — перебила Нина. — Главное, что Катя поправляется.
— Нина, — Аня села рядом. — Я хочу вас спросить. Только честно.
— Спрашивайте.
— Кто вы мне? Почему вы помогаете? Почему я, глядя на вас, чувствую что-то, чего никогда не чувствовала? Вы мне мать напоминаете. Ту, которой у меня не было.
Нина молчала.
— Нина, — Аня взяла её за руку. — Скажите правду.
— Я… — начала Нина. И остановилась.
Сердце колотилось где-то в горле. Слова застряли комом.
— Я не могу, — прошептала она. — Не сейчас.
— Почему?
— Потому что я боюсь, — заплакала Нина. — Боюсь, что вы меня возненавидите.
Аня смотрела на неё. Долго. Потом обняла.
— Я не возненавижу, — сказала она. — Что бы ни было. Вы слишком много для нас сделали.
— Вы не знаете, — качала головой Нина. — Вы не знаете, что я сделала.
— Расскажите, — попросила Аня. — Когда будете готовы. Я подожду.
Нина прижалась к ней.
— Спасибо, — шепнула она. — Спасибо тебе, доченька.
Последнее слово вырвалось случайно. Но Аня услышала.
Замерла. Отстранилась. Посмотрела в глаза.
— Что вы сказали? — спросила она.
— Ничего, — испугалась Нина. — Я ничего не…
— Вы сказали «доченька», — перебила Аня. — Вы назвали меня доченькой.
— Я…
— Нина, — Аня сжимала её руку. — Кто я вам?
Тишина. Длинная, тяжёлая, разрывающая.
— Ты моя дочь, — сказала Нина. — Та самая, которую я бросила тридцать лет назад.
Аня отшатнулась.
— Что?
— Ты моя дочь, Аня, — плакала Нина. — Я твоя мать. Я узнала тебя в автобусе. По глазам. По родинке. Я не могла пройти мимо. Не могла.
Аня смотрела на неё и молчала. Лицо побелело.
— Вы… ты… — она не могла говорить. — Ты меня бросила. Тридцать лет назад. В роддоме.
— Да, — рыдала Нина. — Я была молодая, глупая, бедная. Я думала, так будет лучше для тебя.
— Лучше? — Аня вскочила. — Ты думала, мне будет лучше в детдоме? Где я голодала, мёрзла, меня били? Где я никому не была нужна? Ты думала, это лучше?
— Аня, прости…
— Не надо, — Аня отступила на шаг. — Не надо мне твоих прости. Тридцать лет я ждала хоть какого-то знака. Тридцать лет я думала, что, может, ты ищешь меня. Может, ты жалеешь. А ты просто села в автобус и сделала вид, что мы чужие!
— Я не могла сказать…
— Не могла? — крикнула Аня. — А сейчас что изменилось? Сейчас ты решила, что можно?
— Я испугалась…
— Испугалась? — Аня засмеялась. Страшно, горько. — А я не боялась? Когда я рожала Катю одна, в холодной квартире, без денег, без помощи — я не боялась? А когда она болела, а я не знала, где взять лекарства — я не боялась?
— Аня, пожалуйста…
— Не трогай меня! — Аня отшатнулась. — Не смей ко мне прикасаться!
Она стояла в коридоре больницы, дрожащая, бледная, с глазами, полными боли и ненависти.
— Уходи, — сказала она. — Уходи и больше не появляйся.
— Аня…
— Я сказала — уходи! — закричала она так, что эхо разнеслось по коридору. — Ты не мать мне! Ты никто!
Нина встала. Ноги не слушались. Она сделала шаг к двери, потом другой.
У выхода обернулась.
Аня стояла посреди коридора и плакала. Беззвучно, страшно, как тогда, в автобусе.
— Прости, — прошептала Нина. — Прости меня, доченька.
И вышла.
За окном была ночь. Холодно, темно, пусто.
Так же, как у неё внутри
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Продолжение тем кто прочитал 1 часть и хочет знать что будет дальше