Волк по имени Верный
Повесть о том, как дикий зверь спас человека и остался с ним навсегда
Его звали Серый. Так назвали его охотники, когда нашли совсем маленьким волчонком в разорённом логове. Они убили мать — за то, что резала овец, забрали щенков на продажу, а его, самого слабого и тщедушного, хотели просто пристрелить, чтобы не мучился. Но рука не поднялась. Отдали леснику — пусть, мол, сам решает. Так в жизни человека по имени Михалыч появилось существо, которому суждено было изменить всё.
Часть первая. Чужой
Михалыч лесником был уже тридцать лет. Лес знал, как собственную избу — каждую тропу, каждый овраг, каждое звериное логово. Жил один. Жена умерла давно, дети выросли и разъехались по городам, навещали редко. Из живности — старый пёс Трезор, дворняга неопределённого возраста и происхождения, да пара котов, которые сами себя завели и жили сами по себе.
Когда участковый привёз волчонка в картонной коробке, Михалыч сперва отказывался.
— Ты что, Ильич, сдурел? Волка мне притащил? У меня хозяйство, куры, Трезор старый. Он же его задерёт, как пить дать.
— Так задерет или его задерут? — усмехнулся участковый. — Ты глянь на него. Он же дохлый почти. Не жилец.
Михалыч заглянул в коробку.
Волчонок лежал на боку, не шевелясь, только бока ходили ходуном — часто-часто, как у загнанной мыши. Глаза были закрыты. Шерсть свалялась, на боках проплешины, рёбра можно пересчитать. Маленький, серый комочек смерти.
— Эх, — сказал Михалыч и сам не понял, что сказал. То ли «эх, пропадёт», то ли «эх, была не была». Взял коробку и понёс в избу.
Трезор коробку обнюхал, зарычал было для порядка, но, заглянув внутрь, потерял интерес — какой с такого спрос? Коты и вовсе не обратили внимания.
Михалыч постелил волчонку тряпку в углу, налил в блюдце молока. Волчонок не пил. Тогда Михалыч взял пипетку, набрал молока и капнул на нос. Волчонок чихнул, открыл глаза и посмотрел на Михалыча.
Это был взгляд, который Михалыч запомнил на всю жизнь. В нём не было благодарности — какие там благодарности, зверёк был в полубреду. Не было страха — сил на страх уже не осталось. В нём был просто вопрос: «Ты кто? И что ты со мной сделаешь?»
— Я Михалыч, — ответил лесник. — А ты, выходит, Серый. Живи пока.
Так в доме появился Серый.
Часть вторая. Свои
Первые недели были борьбой за жизнь. Волчонок не ел, молоко пил только с пипетки, слабел на глазах. Михалыч грел его у печки, заворачивал в старый тулуп, поил тёплым молоком с мёдом. По ночам вставал проверять — дышит ли.
Трезор сначала не вмешивался, но потом, видя, что хозяин возится с найдёнышем, подошёл, обнюхал и лёг рядом — греть. Волчонок прижался к лохматому боку и засопел. С тех пор они спали только так: Трезор, Серый и сверху, для тепла, кошачья компания.
Коты, два наглых рыжих брата, быстро поняли, что волчонок не опасен, и стали использовать его как грелку. Устраивались на нём, топтали лапами, урчали. Серый терпел. У него не было сил возражать, да и тепло от котов шло приятное.
Михалыч смотрел на эту картину и диву давался.
— Ну и зверинец, — бормотал он, заваривая чай. — Пёс, два кота и волк. Прямо как в сказке.
Через месяц Серый окреп, начал есть сам — сначала каши, потом мясо, которое Михалыч добывал на охоте или выменивал у деревенских. Шерсть у него отросла, стала густой и красивой, серой с тёмной полосой вдоль хребта. Глаза засветились жёлтым, умным, внимательным светом.
Он рос быстро. К осени это был уже крупный молодой волк, ростом с Трезора, но гораздо мощнее, шире в груди, с тяжёлыми лапами и челюстями, которые могли перекусить оленью кость.
Но при этом он оставался щенком.
Он играл с Трезором, гонял котов (коты теперь уже не так охотно использовали его как грелку), таскал у Михалыча тапки, разгрызал старые сапоги и радостно вилял хвостом, когда хозяин возвращался домой.
— Ты волк или где? — ворчал Михалыч, отнимая очередной испорченный валенок. — Ты должен в лесу выть, а ты хвостом крутишь, как дворняжка.
Серый склонял голову набок, смотрел внимательно и, кажется, улыбался. По-волчьи, по-своему, но улыбался.
Часть третья. Границы
Михалыч не держал Серого на цепи. Это было невозможно — волк в неволе, на цепи, с ума сойдёт или озлобится. Но и совсем без контроля оставлять нельзя — зверь есть зверь, инстинкты никто не отменял.
Поэтому Михалыч установил границы.
Территория вокруг избы — двор, огород, баня — была безопасной зоной. Здесь Серый мог делать что угодно. За этими пределами — лес — начиналась свобода, но с условием: Михалыч должен знать, где волк и когда вернётся.
Серый понял это быстро. Ум у него был не собачий, не тот, что служит за еду и ласку, а другой — дикий, просчитывающий, анализирующий. Он наблюдал за Михалычем, запоминал интонации, жесты, взгляды. Он знал, что можно, а что нельзя, без всякой дрессировки.
В лес он уходил часто. Сначала ненадолго, на час-два, потом мог пропадать и на полдня. Возвращался всегда уставший, с мокрой от пота шерстью, иногда с царапинами, но довольный. Приносил мышей, иногда зайцев — складывал у крыльца, как добычу, как плату за кров и еду.
Михалыч добычу забирал, хвалил, но про себя думал: «Дичает помаленьку. Уйдёт ведь когда-нибудь. И правильно. Не в избе же ему век вековать».
Но Серый не уходил.
Часть четвёртая. Случай на льду
Та зима выдалась суровой. Морозы стояли под сорок, снега намело по пояс. Михалыч ходил на лыжах, проверял кормушки для лосей, подкладывал сено, рубил проруби для рыбы. Серый ходил с ним — всегда рядом, всегда настороже.
В тот день Михалыч собрался на дальний кордон, километров за пятнадцать. Надо было проверить, цела ли избушка, не сломал ли крышу снег. Обычная зимняя рутина.
Он вышел затемно. Серый трусил рядом, иногда уходил в сторону, проверял следы, возвращался. Шли быстро, на лыжах, по насту. К обеду добрались до кордона. Всё было в порядке. Михалыч протопил печку, согрел чай, перекусил сам и покормил Серого сушёной рыбой.
Назад пошли уже под вечер. Смеркалось быстро, мороз крепчал. Михалыч торопился — не хотелось застрять в лесу ночью, хотя ночевать умел где угодно.
На полпути, когда уже стемнело совсем, Михалыч провалился.
Под снегом оказалась промоина — ключ бил из-под земли, и лёд был тонким. Михалыч ушёл под воду с головой, даже вскрикнуть не успел. Лыжи запутались, рюкзак тянул вниз, руки хватались за кромку льда, но лёд крошился, обламывался, не держал.
Холод ударил в грудь так, что перехватило дыхание. Михалыч понимал: минута-две — и всё. Сердце не выдержит, мышцы сведут судороги, и он уйдёт под лёд, и никто не найдёт до весны.
В этот момент он почувствовал, как что-то мощное схватило его за капюшон.
Серый.
Волк вцепился зубами в ткань капюшона и тянул, пятясь назад, упираясь лапами в снег. Михалыч почувствовал, что его тащит какая-то невероятная сила. Волк работал не как собака, не как домашний пёс — он работал как машина, как зверь, для которого нет слова «невозможно».
Михалыч помогал руками, хватался за лёд, подтягивался. И через несколько секунд, показавшихся вечностью, выполз на лёд, а потом и на твёрдый снег.
Он лежал, хватая ртом воздух, весь мокрый, дрожащий, почти без сознания. Серый стоял рядом, облизывал его лицо, скулил, толкал носом — вставай, вставай, замёрзнешь!
Михалыч встал. Снял рюкзак, скинул ледяную куртку, натянул запасной свитер, который, по счастью, был в рюкзаке сухим. Замотался в полиэтилен, который всегда носил с собой на случай дождя. И пошёл.
До дома было ещё километров восемь. Он шёл, падал, вставал, шёл снова. Серый шёл рядом, подставляя бок, поддерживая, не давая упасть окончательно. Иногда ложился поперёк дороги, заставляя остановиться и отдышаться. Иногда тёрся мордой о руку — иди, иди, я рядом.
К избе они добрались заполночь. Михалыч упал на крыльце, уже не чувствуя ни рук, ни ног. Серый выл, царапал дверь, пока Михалыч не нашёл сил открыть. Внутри он заполз к печке, трясущимися руками разжёг огонь и отрубился.
Утром проснулся от того, что Серый лежал рядом, прижимаясь к нему всем телом, согревая. За окном трещал мороз, в избе было тепло, и Михалыч вдруг понял, что плачет.
— Спасибо, брат, — сказал он, гладя волка по голове. — Спасибо.
Серый лизнул его в щёку и закрыл глаза.
Часть пятая. После
Случай на льду многое изменил. Не в отношениях — они и так были особенными. В понимании.
Михалыч перестал думать, что Серый когда-нибудь уйдёт. Он понял: этот зверь — его семья. Не собака, не питомец, не дикое животное, приручённое человеком. Именно семья. Та, которая не предаст, не бросит, не забудет.
А Серый… Он словно чувствовал, что теперь всё по-другому. Он стал ещё ближе, ещё внимательнее. Если раньше он мог уйти в лес на полдня, то теперь отлучался не больше чем на час и всегда возвращался, проверял, всё ли в порядке. Спал он теперь только у двери, положив голову на лапы, чутко вслушиваясь в ночь.
Коты, кстати, тоже перебрались поближе к Серому. Они поняли, что главный в этом доме не Михалыч даже, а этот серый здоровяк. И если Серый кого-то охраняет, то и они под защитой.
Трезор старел. Ему было уже лет пятнадцать, по собачьим меркам — глубокий старик. Он почти не вставал, плохо видел, плохо слышал. Серый ухаживал за ним — приносил еду, вылизывал, грел. Когда Трезор умер — просто уснул и не проснулся, — Серый три дня лежал рядом с ним, не ел, не пил, только выл иногда — глухо, страшно, по-волчьи.
Михалыч хоронил Трезора за баней, под старой яблоней. Серый стоял рядом и смотрел. Когда могилу закопали, он лёг сверху и пролежал до вечера. А потом встал, подошёл к Михалычу, ткнулся носом в руку и пошёл в избу.
Больше он никогда не выл по ночам.
Часть шестая. Новые времена
Шли годы. Михалыч старел, Серый тоже. Волки живут недолго — лет десять-двенадцать, редко больше. К девяти годам Серый стал седым, морда побелела, глаза потускнели, но тело оставалось мощным, а шаг — твёрдым.
Они по-прежнему ходили в лес, но теперь уже не так далеко. Михалыч берёг Серого, не давал ему много бегать, следил, чтобы не переутомлялся. Серый, казалось, понимал это и не спорил.
Иногда в лес приходили люди. Туристы, грибники, охотники. Они видели издалека странную пару — старик и огромный серый зверь рядом с ним. Кто-то пугался, кто-то пытался подойти поближе, но Серый всегда предупреждал — низким рыком, оскалом, взглядом. Не подходите. Это мой человек.
Михалыч усмехался в бороду:
— Охранник ты мой. Кто ж ко мне сунется?
Однажды зимой, когда Михалыч колол дрова во дворе, поскользнулся и упал. Упал неудачно — нога подвернулась, хрустнуло в колене, и в глазах потемнело от боли. Он лежал на снегу, понимая, что встать не может, а до дома — метров двадцать, которые сейчас как километр.
Серый подбежал сразу. Обнюхал, лизнул в лицо, заскулил. Потом схватил зубами за рукав и потащил. Медленно, осторожно, волоком через снег. Михалыч помогал здоровой ногой, отталкивался рукой, но основную работу делал Серый.
Дотащил до крыльца, до двери. Дверь была закрыта. Серый выпустил рукав, встал на задние лапы, надавил грудью — дверь поддалась. Ещё рывок — и Михалыч внутри.
Три дня Михалыч пролежал на лавке, не вставая. Нога распухла, болела невыносимо. Серый не отходил ни на шаг. Приносил в зубах хлеб, миску с водой, тыкался носом, проверял, дышит ли. На третьи сутки Михалыч понял, что надо звать помощь.
Сотовый телефон, старый, кнопочный, лежал на столе. Михалыч дополз, набрал номер участкового. Тот приехал через два часа, вызвал «скорую», и Михалыча увезли в районную больницу.
Серый остался один.
Часть седьмая. Ожидание
В больнице Михалыч пролежал месяц. Нога оказалась сломана в двух местах, плюс воспаление, плюс возраст. Врачи качали головами: как ты, дед, вообще до телефона дополз? Михалыч молчал. Про Серого не рассказывал — не поверят.
А Серый ждал.
Он не ушёл в лес. Он остался у избы. Лежал на крыльце, днём и ночью, в любую погоду. Ел то, что мог найти сам, но далеко не отходил — боялся пропустить возвращение. Соседка, баба Нюра из ближайшей деревни, приносила ему еду, но близко не подходила — боялась. Кидала хлеб, мясо, уходила. Серый ел, но с крыльца не слезал.
Шёл снег, заметая двор. Серый лежал на крыльце, и снег засыпал его, делая похожим на сугроб. Иногда он вставал, отряхивался, смотрел на дорогу и снова ложился.
Однажды пришёл чужой человек. Какой-то мужик из города, решивший, что раз хозяина нет, можно забрать всё, что плохо лежит. Он подошёл к избе, дёрнул дверь — заперто. Полез в сарай.
Серый вышел из-за угла бесшумно, как тень. Мужик обернулся и обмер. Перед ним стоял огромный волк, седой, страшный, с жёлтыми горящими глазами. Рык, который вырвался из волчьей груди, был таким низким, что мужик, казалось, почувствовал его животом.
Он побелел, выронил мешок и побежал. Бежал до самой деревни, не оглядываясь. Рассказывал потом, что видел оборотня, что лес проклят, что ноги туда больше ни за что.
Серый вернулся на крыльцо и лёг дальше ждать.
Часть восьмая. Встреча
Михалыч вернулся в марте. Солнце уже пригревало, снег осел, зазвенели капели. Его привёз тот же участковый, который увозил в больницу.
— Ну, Михалыч, — сказал он, останавливая машину у ворот. — Гляди, жив ли твой зверь.
Михалыч вышел, опираясь на палку. Серый лежал на крыльце. Он не вскочил, не бросился навстречу. Он только поднял голову, посмотрел на Михалыча и… заскулил. Тихо, жалобно, по-щенячьи.
Михалыч подошёл, сел рядом на ступеньку, обнял волка за шею.
— Ну, здравствуй, брат, — сказал он. — Я вернулся.
Серый лизнул его в лицо, в руки, в шею. Он не мог надышаться, не мог нарадоваться. Потом лёг рядом, положил голову ему на колени и закрыл глаза.
Они сидели так долго. Участковый смотрел из машины, потом выключил мотор, достал сигарету и закурил. Он был мужик тёртый, видавший всякое, но тут даже у него защипало в носу.
— Чёрт, — сказал он сам себе. — Вот это да. Вот это зверь.
Часть девятая. Закат
Последний год Михалыча и Серого был особенным. Они почти не расставались. Вместе выходили во двор, вместе грелись на солнышке, вместе встречали закаты.
Серый совсем поседел. Морда стала белой, как у старого пса, но глаза оставались всё теми же — жёлтыми, умными, внимательными. Он уже не мог бегать, как раньше, не мог уходить далеко в лес. Да и нужды не было — зачем? Его мир был здесь, рядом с этим человеком.
Михалыч тоже сдавал. Сердце шалило, нога болела к непогоде, руки дрожали. Но он держался. Ради Серого держался.
— Ты погоди, — говорил он волку, когда тот смотрел на него вопросительно. — Мы ещё поживём. Нам рано пока.
Серый кивал — по-своему, по-волчьи — и клал голову на лапы.
Они часто сидели вечерами на крыльце. Михалыч курил, Серый смотрел на закат. Иногда Михалыч рассказывал ему о своей жизни — о жене, о детях, о том, как молодым пришёл в этот лес и остался навсегда. Серый слушал. Не понимал слов, но понимал интонации, понимал настроение, понимал всё.
Коты, два рыжих нахала, давно уже превратились в солидных, важных котов. Они тоже старели, меньше бегали, больше спали. Но спали они теперь только на Сером — забирались на его тёплый бок и урчали, как тракторы. Серый терпел. Привык.
Часть десятая. Последняя охота
Осенью Михалыч решил сходить в лес. В последний раз, сказал он сам себе. Просто пройти по тропам, которые исхожены за тридцать лет, подышать воздухом, вспомнить молодость.
Серый увязался сразу. Он уже почти не ходил, но тут встал и пошёл. Медленно, тяжело, но пошёл.
Они брели по лесу долго. Михалыч опирался на палку, Серый шёл рядом, иногда останавливаясь, чтобы перевести дух. Лес шумел, ронял листву, готовился к зиме.
На полянке, где когда-то стоял кордон, они остановились. Михалыч сел на поваленное дерево, Серый лёг у ног.
— Хорошо здесь, — сказал Михалыч. — Красиво.
Серый согласно вздохнул.
Вдруг из кустов выскочил заяц. Молодой, глупый, непуганый. Выскочил, замер, уставился на них круглыми глазами.
Серый поднял голову. В его глазах что-то мелькнуло — древнее, охотничье, то, что не уходит никогда. Он хотел вскочить, но тело не слушалось. Он только дёрнулся и снова лёг, тяжело дыша.
Михалыч погладил его по голове.
— Всё, брат, — сказал он. — Отбегались мы с тобой. Пора и честь знать.
Серый посмотрел на него, и в этом взгляде было всё: согласие, благодарность, любовь.
Эпилог. Вместе
Михалыч пережил ту зиму. И ещё одну. А на третью не смог.
Сердце остановилось во сне. Утром его нашла баба Нюра, которая зашла проведать. Михалыч лежал на кровати, спокойный, с лицом без морщин, словно и не болел никогда.
Серый лежал рядом на полу. Он тоже не дышал.
Баба Нюра перекрестилась и заплакала. Потом пошла звонить участковому.
Хоронили их вместе. Участковый, тот самый, Ильич, настоял. Местные спорили — как так, человека с волком? Не по-людски. А Ильич сказал: «Он больше, чем человек, был. А он — больше, чем волк. Вместе жили, вместе и лежать будут».
Закопали их под той самой яблоней, где лежал Трезор. Коты, два рыжих старика, сидели на могиле три дня и три ночи. А потом ушли в лес и не вернулись.
На могиле нет памятника. Просто холмик, просто яблоня, просто тишина. Но местные говорят, что иногда, в сумерках, можно увидеть на этом месте две тени — человека и огромного волка. Они сидят рядом и смотрят на закат. А потом исчезают, растворяются в воздухе.
Это, конечно, сказки. Люди любят сказки. Или не сказки?
Кто знает.
---
Послесловие автора
Волки — удивительные существа. Они могут быть свирепыми охотниками, беспощадными хищниками. А могут — верными друзьями, готовыми отдать жизнь за того, кого считают своим.
Мы слишком часто делим мир на «людей» и «животных». Слишком часто ставим себя выше, забывая, что душа — она не только у человека. Она есть у всего живого. У собаки, у кота, у лошади, у волка. И иногда эта душа оказывается чище, честнее и вернее, чем у многих людей.
Серый не умел говорить. Он не мог сказать Михалычу спасибо за то, что тот спас его когда-то маленьким, дохлым волчонком. Он не мог сказать, что любит. Но он сделал больше — он прожил с ним всю жизнь и ушёл сразу следом, не захотев оставаться в мире, где нет его человека.
Это ли не настоящая любовь?
Берегите тех, кто рядом. Они не всегда могут сказать словами. Но они умеют чувствовать — так, как нам и не снилось.
---
Конец