Повесть о той, что отказалась улетать
Она не знала, что такое могила. Она знала только одно: здесь, на этой тёмной, илистой воде, среди камышей, пахнущих тиной и уходящим летом, закончилась её вселенная. И если мир кончился, то зачем нужны крылья?
Часть первая. Начало
Весна на Мшарах приходит медленно. Болота долго держат лёд, туманы висят над протоками до самого полудня, и только к маю, когда зацветает черёмуха, вода набирает тепло.
Озеро Глухое, затерянное среди вековых сосен и непроходимых топей, просыпается позже всех. Оно глубокое, ключевое, с чёрной, как крепкий чай, водой, которая кажется бездонной даже в солнечный день. Старожилы из дальней деревни говорили, что дна у Глухого нет — уходит оно прямо в подземное море.
И вот на это озеро в один из майских рассветов опустилась пара лебедей.
Рыбаки, которые изредка пробирались сюда на лодках-плоскодонках, прозвали их про себя Белый и Белая. Но если бы они знали птиц поближе, то поняли бы, что имена нужны разные. Он был не просто белым. Он был Гордым — с мощной шеей, которая изгибалась, как морская волна, с чёрной «маской» у клюва, с глазами, в которых горел тот особый, дерзкий огонь, что отличает вожаков. Он прилетел сюда первым, сделал круг над озером, оценил глубину, кормовую базу, безопасность — и лишь потом поднялся высоко в небо, чтобы подать знак ей.
Она опустилась на воду тихо, почти без всплеска. Она была чуть меньше, изящнее, с более тонкой шеей и удивительно мягким взглядом. В нём не было той мужской суровости, что отличала её спутника. Была доверчивость, была готовность следовать за ним хоть на край света. Рыбаки, если бы пригляделись, назвали бы её Верной. Или Нежной. Но люди редко дают имена диким птицам — только самым особенным.
Они поселились в дальнем, северном углу озера, куда даже самые настойчивые комары не долетали из-за ветра, а камыш стоял стеной — трёхметровой, непроходимой для наземных хищников. Он выбрал это место сразу. Обошёл будущие владения, разгоняя уток и лысух, несколько раз взлетал, чтобы осмотреть окрестности с высоты, и лишь потом, удовлетворённый, вернулся к ней.
— Здесь, — сказал он всем своим видом, выгибая шею. — Мы будем здесь.
Она кивнула, коснулась клювом его крыла и поплыла к тростнику — выбирать место для гнезда.
Часть вторая. Лето
Гнездо строили вместе. Это была тяжёлая работа. Он приносил толстые стебли прошлогоднего рогоза, выдирая их с корнем мощным клювом. Она укладывала, переплетала, утрамбовывала грудью, делая лоток идеально круглым и глубоким. Дней через десять посреди камышовых зарослей выросла постройка размером с добрую автомобильную покрышку — полтора метра в диаметре, надёжная, тёплая, уютная.
В середине мая она отложила первое яйцо — крупное, зеленоватое, с шершавой скорлупой. Потом второе, третье… Всего их оказалось шесть. Шесть маленьких жизней, которые ещё только предстояло согреть, выходить, поднять на крыло.
И началось время великого терпения.
Она почти не вставала с гнезда. Только по утрам, когда солнце поднималось достаточно высоко, чтобы прогреть кладку своим теплом, она сходила в воду на несколько минут — попить, ополоснуть перья, быстро перекусить молодой ряской. Он в это время стоял рядом, в двух метрах, не сводя глаз с гнезда. Любая тень, любой всплеск, любой подозрительный звук заставляли его вытягивать шею и издавать низкий, вибрирующий шипящий звук, от которого у щук и водяных крыс холодело под шкурой.
Он охранял её так, как не охраняют сокровище. Он охранял само Время.
Однажды к гнезду попыталась подобраться норка — длинный, гибкий зверёк с неуёмной охотничьей страстью. Она плыла вдоль камыша, почти не выдавая себя, лишь метёлка хвоста чуть колыхалась на воде. Но он заметил. Он взлетел не раздумывая — тяжело, шумно, ломая тростник. С высоты десяти метров он рухнул на норку, как живая торпеда. Удар крыла — и зверёк ушёл под воду с перебитым хребтом. Он не стал её есть. Он просто оттащил тушку подальше от гнезда и бросил, возвращаясь к дозору.
Она видела это. Она чуть приподняла голову над краем гнезда, посмотрела на него — и в её взгляде было всё: благодарность, восхищение, любовь.
В конце июня из яиц послышался первый писк. Тонкий, жалобный, требовательный. Она замерла, склонив голову к боку. Потом пошевелилась, чуть приподнимаясь, и через минуту на свет появился первый птенец — мокрый, беспомощный, похожий на игрушечного дракончика, только что вылупившегося из яйца.
Он запомнил этот момент навсегда. Он стоял в двух метрах и смотрел, как она осторожно, кончиком клюва, помогает малышу выбраться из скорлупы. Как прижимает его к тёплому боку. Как закрывает от случайного ветра. В его груди что-то дрогнуло. Инстинкт? Любовь? И то, и другое.
За неделю вылупились все шестеро. Шесть серых пушистых комочков, которые сразу же полезли в воду, едва обсохнув. Она волновалась — вдруг утонут? Но они держались на воде удивительно уверенно, словно миллионы лет эволюции вложили в их крошечные тела знание: вода — это дом.
Часть третья. Август
Август на Мшарах — время прозрачное и немного грустное. Ночи становятся холодными, утром на воду ложится густой туман, а клюква на болотах начинает краснеть. Лебединое семейство к этому времени уже окрепло. Птенцы подросли, потеряли часть детского пуха, покрылись первыми настоящими перьями. Они были пока серыми, невзрачными — подростковый возраст в мире лебедей не отличается красотой. Но в них уже угадывалась будущая стать: длинные шеи, сильные лапы, внимательные глаза.
Он учил их всему, чему мог научить отец.
Как нырять, чтобы достать со дна корневища рдеста.
Как чистить перья, смазывая их жиром из копчиковой железы.
Как определять опасность — по звуку, по запаху, по поведению птиц на соседнем плёсе.
Как строиться клином, когда придёт время лететь.
Она учила их другому: как находить самую вкусную ряску, как уживаться друг с другом, как согреваться ночью, зарываясь клювами в материнское перо.
Они были идеальной командой. Он — дозорный и наставник, она — хранительница тепла и уюта. По вечерам, когда солнце садилось за дальний сосновый бор и озеро становилось розово-золотым, они плавали рядом, соприкасаясь крыльями, а шестеро серых утят (так и хочется назвать их, хотя утятами они не были) кружили вокруг, устраивая свои шумные игры.
Казалось, этому не будет конца. Казалось, они вечны — как озеро, как сосны, как этот вечерний свет.
Часть четвёртая. Выстрел
Сентябрь начался с ветров. Они пришли с севера, принесли с собой низкие тучи и мелкий, противный дождь, который мог моросить сутками, не переставая. Лебеди чувствовали приближение холодов. В их крови уже звучал тот древний зов, что заставляет птиц собираться в стаи и готовиться к великому перелёту.
Но они не торопились. Птенцы ещё не до конца окрепли, маховые перья у самых старших только-только набирали жёсткость. Он решил — они останутся ещё на пару недель, до первых заморозков.
Он не знал, что эти две недели станут последними.
На озеро пришли люди. Не рыбаки, которые знали и уважали закон, а браконьеры — двое мужиков из райцентра, для которых охота была не способом добыть еду, а развлечением. У них была старая резиновая лодка, заряженное ружьё и полное отсутствие совести.
Они увидели лебедей издалека — белые пятна на тёмной воде сентября видны за километр.
— Глянь, лебеди! — сказал один.
— Ага, — отозвался второй. — Крупные. Давай подгребём.
Лодка медленно двинулась от восточного берега. Мотор они не заводили — гребли вёслами, стараясь не шуметь.
Он заметил опасность сразу. У лебедей зрение острее человеческого в несколько раз, а чутьё на опасность развито тысячелетиями выживания. Он поднял голову, всмотрелся. Лодка? Люди? В это время? Здесь?
— Уходим, — сказал он ей всем своим существом. Он издал короткий гортанный крик, и всё семейство, послушное команде, двинулось к северному берегу, в камыши, где лодка не пройдёт.
Но лодка не отставала.
Они гребли молча, налегая на вёсла, сокращая расстояние. До лебедей оставалось метров сто, потом восемьдесят, потом шестьдесят…
— Пора, — сказал тот, что сидел на вёслах. — Вставай.
Второй поднялся, вскидывая ружьё. Лодка качнулась.
Он увидел блеск ствола. В долю секунды в его мозгу пронеслось всё: опасность, необходимость увести семью, прикрыть их собой. Он не думал о себе. Он думал о ней, о шестерых серых комочках, которые ещё не умели летать по-настоящему.
— Быстрее! — крикнул он — крикнул по-лебединому, пронзительно и отчаянно. Он вырвался вперёд, отвлекая внимание на себя, принимая удар на себя.
Выстрел грянул над озером, расколов тишину сентября на тысячу осколков.
Дробь ударила в упор, с пятидесяти метров. Тяжёлая, крупная, охотничья. Она вошла ему в грудь, пробила воздушные мешки, задела лёгкое, раздробила позвоночник.
Он даже не вскрикнул. Он только дёрнулся, взмахнул крыльями — один раз, второй — и начал заваливаться на бок. Вода вокруг него стала красной. Красной, как рябина на берегу, как закат, который они видели вчера.
Она видела всё.
Она видела, как он падает. Как его крыло, такое сильное, такое надёжное, безвольно повисает, касаясь воды. Как голова, ещё миг назад гордо поднятая, падает вниз, и чёрный клюв уходит в красную воду.
Мир остановился.
Часть пятая. После
Птенцы метались, не понимая, что случилось. Они жались к ней, искали защиты, пищали от страха. Инстинкт требовал бежать, плыть, спасаться. Но она не могла плыть. Она не могла двигаться.
Она смотрела на него.
Лодка приближалась. Браконьеры гребли к добыче, переговариваясь, довольно хмыкая. Один уже протянул багор, чтобы подцепить тушу.
— Крупный, зараза! — крикнул тот, что стрелял. — Кило десять будет, не меньше.
В этот момент она заслонила собой его тело.
Она не думала об опасности. Она не думала о том, что ружьё может выстрелить снова. Она просто подплыла и встала между ним и людьми. Расправила крылья, закрывая его от чужих глаз, от жадных рук, от всего мира.
— Ишь ты, — удивился браконьер. — Защищает. Ну-ка, брысь!
Он замахнулся веслом.
Удар пришёлся по крылу. Острая боль пронзила её тело, но она не отошла. Она лишь сильнее прижалась к нему, чувствуя, как его кровь смешивается с водой и пропитывает её перья на груди.
— Да чтоб тебя! — разозлился мужик.
Второй удар был сильнее. Весло попало по голове, по клюву. Мир на миг померк, но она удержалась, не упала. Она только сильнее сжалась, обнимая его крыльями, принимая удары на себя.
— Да ну её, — махнул рукой второй браконьер. — Птица как птица. Поехали отсюда. Место палёное.
Они ещё повозились, пытаясь оттащить её от тела, но она шипела, била клювом, не подпускала. В конце концов браконьеры плюнули — лебедь-подранок им был не нужен, а связываться с обезумевшей птицей, которая готова драться насмерть, желания не было. Лодка развернулась и ушла.
Она осталась одна.
С ним.
Часть шестая. Одиночество
Птенцы не понимали, почему отец не двигается. Они тыкались в него клювами, пытались растолкать, звали. Потом, устав и проголодавшись, начали теребить её: мама, дай есть, мама, что случилось, мама, почему он спит?
Она не могла им объяснить. Она только прижимала их к себе, согревала, успокаивала. А сама не отходила от него ни на шаг.
Ночь опустилась на озеро быстрая и холодная. Сентябрьские ночи не греют. Вода остывает, ветер пронизывает до костей. Птенцы жались к ней, зарывались в перья на спине, пытались согреться. Она же сидела в воде рядом с ним, положив голову ему на шею, и не спала.
Она не спала всю ночь.
Она слушала, как тихо плещется вода, как шуршит камыш, как далеко на болоте ухает выпь. Она ждала, что он откроет глаза, пошевелится, поднимет голову. Она верила — он не мог уйти насовсем. Они же вместе. Они всегда вместе.
Утром она поняла, что он не вернётся.
Тело его уже начало коченеть. Перья потускнели, глаз затянулся мутной плёнкой. Она трогала его клювом, гладила, пыталась привести в чувство — всё было бесполезно.
И тогда она приняла решение.
Часть седьмая. Выбор
Лебеди — перелётные птицы. Это заложено в них на уровне генов, на уровне инстинктов, на уровне самой жизни. Когда приходит время, ничто не может удержать их — ни бури, ни ветры, ни опасности. Стаи собираются в клинья, поднимаются в небо и улетают за тысячи километров, туда, где тепло, где есть корм, где можно пережить зиму.
Через две недели после гибели Гордого озеро Глухое посетила стая. Лебеди, около трёх десятков, опустились на воду отдохнуть перед дальней дорогой. Они шумели, перекликались, плавали кругами, звали с собой.
Птенцы встрепенулись. В их маленьких телах тоже зазвучал зов крови. Они смотрели на стаю, перебирали лапами, тихо попискивали. Им хотелось туда, к своим, в большое небо, в большое путешествие.
Она не двинулась с места.
Она стояла там, где он погиб. Вода вокруг давно стала чистой, кровь смыло дождями и течениями, но она помнила всё. Она чувствовала его запах в воде, его тепло в своей памяти. Она не могла уйти. Она не имела права.
Стая провела на озере день. Молодые лебеди плавали вокруг, звали, уговаривали. Один из них, крупный самец, подплыл совсем близко, выгнул шею, пытаясь произвести впечатление. Она даже не посмотрела на него.
Стая улетела на рассвете. Они поднялись с воды с шумом, с криками, построились клином и взяли курс на юго-запад. Долго ещё было видно в небе тёмную точку, долго ещё доносились их голоса.
Птенцы провожали стаю глазами. Они не понимали, почему мама не летит с ними. Почему они остаются здесь, на холодном озере, где скоро ляжет лёд и нечего будет есть.
Она не могла им объяснить. Она только знала: здесь его душа. И если она улетит, душа останется одна. А этого допустить нельзя.
Часть восьмая. Зима
О зиме на Мшарах слагают легенды. Морозы здесь стоят такие, что деревья трещат, вода в прорубях замерзает за час, а птицы, если не успели улететь, погибают в первую же неделю.
Они не погибли.
Она нашла незамерзающий ключ. В двух километрах от их места, там, где из-под земли била сильная струя тёплой воды, всегда оставалась полынья — метров десять в диаметре, с паром, поднимающимся над водой. Вода в ключе была градусов на пять теплее, чем в озере, и лёд здесь не вставал до самых лютых морозов.
Она перевела птенцов туда.
Каждый день был борьбой. Корма почти не осталось — водоросли ушли на дно, ряска исчезла. Приходилось нырять глубоко, доставать корневища, кормить детей, а самой есть что останется. Она худела, теряла перья, силы таяли с каждым днём.
Ночами она согревала их своим телом. Птенцы уже подросли, места под крыльями требовали много, но она умудрялась укрыть всех шестерых. Она садилась на лёд у края полыньи, загоняла их в круг и накрывала крыльями, как одеялом. Сама же мёрзла, дрожала, но не двигалась, пока не вставало солнце.
Однажды, в середине января, ударил мороз под сорок. Ветер нёс колючую снежную крупу, видимость упала до нескольких метров. Полынья начала затягиваться ледком — даже тёплый ключ не справлялся с таким холодом.
Она всю ночь плавала по кругу, разбивая грудью тонкий лёд, не давая ему схватиться намертво. К утру, когда ветер стих, она едва держалась на воде. Перья на груди обледенели, лапы потеряли чувствительность, глаза слипались.
Но полынья осталась открытой.
Дети выжили.
Часть девятая. Весна
Весна пришла поздно, только в апреле. Лёд на озере потемнел, набух, пошёл трещинами, а потом тронулся, с грохотом и скрежетом уходя вниз по течению речки, вытекающей из озера.
К этому времени птенцы превратились в молодых лебедей. Они были всё ещё серыми, но уже настоящими, крупными птицами. Они умели летать — короткими перелётами, неуверенно, но умели. Они знали, где искать корм, как спасаться от хищников, как чистить перья.
Они стали взрослыми.
Она смотрела на них и чувствовала странную смесь гордости и грусти. Они выжили. Она сделала это. Она сохранила их для него — для того, кто лежал на дне озера, чьи кости давно обглодали рыбы, чьи перья разнесло течением.
Но она знала: он видит. Он где-то рядом.
В мае на озеро снова прилетели лебеди. Другие, чужие. Они шумели, строили гнёзда, дрались за самок. Молодые, её дети, смотрели на них с интересом. Инстинкт требовал своего — пора было создавать пары, пора было начинать свою жизнь.
Первой ушла дочка. Самая смелая, похожая на отца — такая же гордая, такая же независимая. Она подплыла к матери, коснулась клювом её крыла — прощаясь или благодаря? — и уплыла к молодому лебедю, который давно кружил вокруг неё, распуская перья.
Потом ушли сыновья. Один за другим. Кто-то остался на озере, создав пару с местной лебёдушкой, кто-то улетел дальше, на соседние водоёмы.
К середине лета она осталась одна.
Часть десятая. Та, что ждёт
Она не ушла с озера. Она осталась там, где всё случилось.
Рыбаки, те немногие, кто знал эту историю, стали замечать её каждую весну. Белая лебёдушка, одна-одинёшенька, плавала в северном углу озера, у старых камышей, где когда-то было их гнездо. Она не строила новое. Она не искала пару. Она просто жила.
Летом она кормилась на плёсах, плавала вдоль берегов, иногда подолгу стояла на одном месте, глядя в воду. Осенью, когда стаи улетали на юг, она провожала их взглядом, но не делала попытки присоединиться. Зимой, если озеро замерзало не полностью, она держалась у ключа, пережидая холода. Если лёд вставал намертво — улетала на несколько дней к большой реке, где всегда была вода, но возвращалась, едва появлялась возможность.
Год шёл за годом.
Она старела. Перья на голове поседели, глаза потускнели, движения стали медленнее. Молодые лебеди, прилетавшие на озеро, не обращали на неё внимания — старая, одинокая, чужая. Она не вмешивалась в их жизнь, не подплывала близко, держалась особняком.
Иногда, очень редко, к ней прилетали гости. Молодые лебеди, в которых она узнавала своих детей. Они кружили над озером, опускались на воду, подплывали. Она касалась их клювом, словно здороваясь, словно спрашивая: как вы там? Они отвечали: хорошо, мама, всё хорошо. А потом улетали.
У них была своя жизнь. У неё была своя — здесь, на этом пятачке воды, где покоился он.
Эпилог. Чёрная вода
Рыбаки, которые знали эту историю, передавали её из уст в уста. Кто-то не верил, крутил пальцем у виска: птица — она и есть птица, какие там чувства, какая верность? Но те, кто видел Белую своими глазами, молчали. Потому что объяснить это было невозможно.
Её видели в разные годы. Всегда на одном месте. Всегда одну.
В позапрошлую зиму, самую суровую за последние десятилетия, старики из дальней деревни говорили, что озеро промёрзло до дна. Ключ, который бил столько лет, вдруг иссяк, ушёл вглубь. Рыба, и та не выжила — всплыла весной мёртвой, с выпученными глазами.
Весной Белую не нашли.
Обыскали всё озеро, обошли берега — нигде ни следа. Ни пера, ни косточки. Только чёрная вода, холодная и равнодушная.
Старики переглядывались, качали головами.
— Ушла к нему, — сказал самый старый, дед Матвей, который помнил ещё тот первый выстрел. — На дно ушла. Где ж ещё ей быть?
Молодые посмеивались: сказки, дед, всё сказки. А дед Матвей смотрел на озеро и крестился мелко, по-старообрядчески, двумя перстами.
Этим летом на озере снова поселились лебеди. Молодая пара, красивая, шумная. Они строят гнездо — в том самом месте, у северных камышей, где когда-то стояло то, первое, гнездо. Рыбаки, проплывая мимо, снимают шапки.
Мало кто знает, почему.
Но те, кто знает, молчат. Потому что словами этого не скажешь. Это можно только почувствовать — когда плывёшь на лодке по чёрной воде, и вдруг останавливаешься, и смотришь в глубину, и думаешь: а есть ли там, внизу, та, которая ждала? И дождалась ли?
Вода молчит. Только тихо плещет о борт, и камыш шуршит, и высоко в небе, клином, пролетают лебеди.
Они всегда пролетают здесь. Круга не делают, но снижаются чуть-чуть, словно здороваясь с кем-то невидимым. А может, и вправду здороваются.
Птицы помнят.
Послесловие автора
Эта история не имеет документального подтверждения. Я не могу сказать вам, что именно так всё и было на самом деле, потому что не был там, не видел своими глазами. Но я знаю одно: природа хранит в себе больше тайн и чудес, чем мы можем себе представить.
Я разговаривал со старыми охотниками, с егерями, с деревенскими жителями, которые всю жизнь прожили рядом с лесами и озёрами. И почти каждый из них рассказывал похожую историю. Не обязательно про лебедей. Про журавлей, которые возвращались на место гибели пары годами. Про лосиху, которая приходила к тому месту, где убили её лосёнка, каждую весну, пока не состарилась и не умерла. Про собак, которые годами ждали хозяев на автобусных остановках.
Верность — это не только человеческое качество. Она разлита в мире гораздо шире, чем нам кажется. Просто люди разучились её замечать. Слишком много слов, слишком много шума, слишком много суеты. А животные молчат. И в этом молчании иногда скрыто больше смысла, чем в самых длинных речах.
Я написал эту историю для того, чтобы вы на минуту остановились. Чтобы вспомнили о тех, кто ждёт. О тех, кто помнит. О той самой верности, которая не требует наград и не ищет выгоды. Которая просто есть — как есть ветер, как есть вода, как есть этот мир, в котором даже после самой страшной потери можно найти силы жить дальше. Если есть ради кого.
Берегите тех, кто вам дорог. Цените каждое мгновение. Потому что ничто не вечно — кроме, может быть, вот такой, белой на чёрной воде, верности.
Конец