Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 155
Это был кошмар наяву. Тело колотило крупной, противной дрожью, пальцы не слушались, и Валя со злостью прикусила губу, пытаясь унять эту предательскую тряску. Перед глазами всё плыло – то ли от пота, заливающего глаза, то ли от шока, который медленно, но верно подбирался к горлу липкой, тошнотворной волной. Звон в ушах то усиливался до пронзительного визга, то затихал, сменяясь ватной тишиной, в которой собственное дыхание казалось чужим и далеким. Каждое движение давалось с невероятным трудом, словно она работала не скальпелем, а тяжелой кувалдой.
Но где-то в глубине сознания, в том самом темном углу, где уже не осталось места ни страху, ни отчаянию, включился автопилот. Профессиональный рефлекс, выработанный годами учебы в медицинском колледже, затем работы в отделении неотложной медпомощи клиники имени Земского, потом в прифронтовом госпитале и, наконец, на линии боевого соприкосновения в эвакуационном взводе, под свистом пуль и разрывами снарядов.
Этот рефлекс не спрашивал у медсестры, хочет ли она жить и боится ли умереть. Он просто делал свое дело. Руки, подчиняясь многократно повторенным движениям, сами находили нужные инструменты. Первая пуля, засевшая в бедре, вышла относительно легко, благо не задела крупные сосуды, нервные окончания и не раздробила кость, иначе бы пациенту жить оставалось совсем немного, а значит, и ей Валентине Парфеновой, тоже.
Она, стиснув зубы, расширила рану, зажимом нащупала инородное тело – маленький, смертельно опасный кусочек металла, и аккуратно извлекла его. Кровь хлынула сильнее, залила рану, окрасила перчатки в ярко-алый цвет, но медсестра быстро пережала сосуды и наложила лигатуры. Затем промыла рану антисептиком, наблюдая, как чистая жидкость смывает остатки грязи и крови. Бинт, давящая повязка, еще один слой бинта. Готово.
Она перевела дыхание и перешла к животу. Здесь от Вали понадобились все ее умения и знания, которые почерпнула, в том числе ассистируя Доку во время хирургических операций. Это была по-настоящему ювелирная работа: Парфёнова действовала практически на ощупь – света от единственного фонаря, который держал в руках старший боевик, едва хватало, чтобы различать слои тканей.
Медик старалась не повредить петли кишечника, которые то и дело норовили выскользнуть в разрез. Каждое движение было очень осторожным. Пот заливал глаза, затекал за воротник, пропитывал волосы насквозь. Старший прапорщик, вдруг, словно очнувшись, вытащил из кармана платок и, неловко перехватив фонарь, принялся вытирать ей лоб. Валя не замечала этого. Она была вся в работе, на этом маленьком поле боя, развернувшемся на грязном полу чужого дома, где единственным оружием являлись скальпель, пинцет и ее умение. Там, снаружи, гремела одна война, а здесь, в этой тесной комнате, другая война – за жизнь.
Наконец, медсестра нащупала пулю. Та застряла глубоко, в мышечном слое, чудом не задев брюшину и не пробив кишечник. Сантиметр в сторону – и перитонит, и верная смерть. С величайшей осторожностью, затаив дыхание, Валя подвела зажим, захватила скользкий металл и медленно, очень медленно извлекла его. Он звякнул о металлический лоток – этот звук показался ей громче выстрела.
Раненый даже не шелохнулся – обезбол, вколотый ею еще до начала операции, сделал свое дело, погрузив его в глубокий, спасительный сон. Валя тщательно, сантиметр за сантиметром, обработала рану антисептиком, удаляя остатки крови и поврежденных тканей. Потом зашила послойно – сначала мышцы, потом подкожную клетчатку, потом кожу. Швы ложились ровно, один к одному, как она делала это тысячи раз. Ввела антибиотик прямо в область ранения, в мышцу, чтобы создать максимальную концентрацию.
Когда последний шов был наложен и повязка закреплена, она откинулась назад. Спина больно уперлась в холодную стену. Ее трясло крупной дрожью, руки были в крови по локоть, перчатки порваны, на лбу выступила испарина, но она сделала это, несмотря на суровые обстоятельства, в которых оказалась. Вопреки страху, усталости и тому, что эти окружающие некоторое время назад готовы были разорвать ее на части.
– Всё, – прошептала она севшим, чужим голосом. Губы пересохли, язык едва ворочался. – Пули извлекла. Обе. Раны обработаны, промыты, зашиты. Ему нужно переливание крови, полный покой и постоянное наблюдение. Если в ближайшие сутки не начнется заражение и не поднимется температура – выживет. А так… – она помолчала, собираясь с силами. – Он в тяжелом, но стабильном состоянии. Сердце крепкое, давление держится. Шансы есть.
Она подняла глаза на старшего прапорщика. Тот молча смотрел на нее странным, тяжелым взглядом. Потом перевел его на своего командира, который, кажется, дышал ровнее и спокойнее, чем когда они только примчались сюда. Грудная клетка вражеского офицера мерно поднималась и опускалась под окровавленной повязкой.
– Ты сделала это, – сказал он наконец, и в голосе его не было прежней злобы. Только усталость и, кажется, удивление. – Спасла ему жизнь. Своими руками. Здесь. Сейчас.
– Я сделала свою работу, – устало ответила Парфёнова, глядя куда-то в стену. Говорить было тяжело, каждое слово давалось с трудом. – Я военный медик. Моя работа – спасать. Независимо от того, кто передо мной. Свой или чужой. – Она перевела взгляд на нациста, и в глазах ее мелькнула горькая усмешка. – А теперь делайте свою. Убьете – так убейте. Только быстро. Я очень устала. Честное слово, сил нет даже бояться.
Она прислонилась затылком к стене и закрыла глаза. Ждать смерти, сидя у стены, после того как только что боролась за чужую жизнь, пусть и врага, было странным, почти сюрреалистичным ощущением. Где-то внутри, в самой глубине, теплилась маленькая, глупая надежда. Но она ее заглушила. Это чувство здесь было лишним. Оно только мешает, делает больнее. Валя даже постаралась отогнать от себя мысли о сыне.
Секунды тянулись бесконечно долго. Парфенова слышала, как переговариваются боевики, как кто-то ходит по комнате, как шуршат бетонные крошки под тяжёлыми ботинками. Ждала выстрела. Но прошла минута, затем другая, третья, а ничего не произошло. Вместо этого снаружи послышался нарастающий шум – гул моторов, лязг гусениц, выкрики команд. Голоса, звук подъезжающей техники, визг тормозов. Кто-то вбежал в помещение, громко и возбужденно заговорил со старшим прапорщиком на их языке.
Валя открыла глаза и увидела людей в другой форме, с другими нашивками, с красными крестами на рукавах. Медики. Настоящие полевые врачи, судя по всему, прибывшие эвакуировать этого высокопоставленного офицера, жизнь которого она только что спасла. Они уже суетились вокруг носилок, перекладывали раненого командира, подключали капельницы, проверяли повязки.
Старший прапорщик подошел к Парфёновой.
– Тебе повезло, русская, – сказал он негромко, глядя куда-то поверх ее головы. – Ты спасла командира роты. Он для нас очень важный человек. Если бы не его приказы, лежали бы мы сейчас все… – он махнул рукой куда-то в сторону. – Мои люди хотели тебя убить. Имели право. Ты чужая, ты враг. – Он помолчал. – Но сейчас за ним прибыл медэвак. Тебя забирают с собой. Так решили наверху. Поедешь с ними.
Валя с трудом разлепила губы. В голове было пусто и звонко, как в большом колоколе.
– Куда? – спросила она, не веря своим ушам. Это была ловушка? Или правда?
– В глубокий тыл. В наш, само собой, – криво усмехнулся нацист. – В госпиталь, наверное. Или сразу к особистам. Не знаю, что с тобой будет дальше. Может, допросы, может, обмен. Это не моя забота. Я не палач, а солдат, что бы ты там себе не думала, – он протянул ей рюкзак, в котором Парфёнова с удивлением узнала свой собственный, только обожжённый, грязный. – Но сегодня ты осталась жива. Иди, – и подал команду двум боевикам.
Валю грубо подхватили под руки те самые люди, которые всего полчаса назад готовы были растерзать ее, и повели к выходу. Ноги не слушались, подкашивались, пришлось почти бежать, чтобы не упасть. Во дворе стоял медэвак – натовский броневик, кажется, британский. В него грузили носилки с тем самым капитаном, которого она спасла. Он был без сознания, бледный, но дышал. Жив.
Залезая в темный, пропахший лекарствами, кровью и чужим потом салон вражеской машины, Валентина Парфенова в последний раз взглянула на горизонт. Оттуда, с востока, все еще доносились приглушенные расстоянием звуки боя – глухие разрывы, очереди, гул артиллерии. Там, на поле, остались догорать ее разбитая «таблетка», веселый Скат, молчаливая Лира. Там навсегда остались её товарищи. Впереди была неизвестность. Вражеский тыл. Наверное, допросы и издевательства.
Но она была жива. Сердце билось ровно, хотя и устало. Легкие дышали, хотя воздух здесь был тяжелым и спертым. И пока она жива – у нее есть шанс. Маленький, призрачный, почти нереальный, но всё-таки. Шанс вернуться домой и снова увидеть родные лица мамы и сынишки. Рассказать правду о том, что здесь случилось. Снова вернуться к медицинской работе ради тех, кого еще можно спасти.
Дверь медэвака с лязгом захлопнулась, отсекая внешний мир. Мотор взревел, машина дернулась и, разворачиваясь на узкой деревенской улице, тронулась в путь – на запад, в самое сердце вражеской территории. Валя закрыла глаза. Звон в ушах, мучивший ее последний час, понемногу стихал, сменяясь гулкой, звенящей тишиной, которая сейчас, в этой чужой машине, среди врагов, стала болезненно-опасной. Оставалось только ждать и надеяться. Ждать и жить.
Броневик трясло на разбитых дорогах очень долго. Валя потеряла счет времени – минуты сливались в часы, часы – в бесконечную, тягучую серую ленту. Она сидела всё там же, на скамье, вжавшись спиной в холодную бронированную стену, и смотрела, как за мутным, исцарапанным стеклом медленно плывут чужие поля, перелески, сожженные села. Иногда мелькали блокпосты – люди в чужой форме, стволы, направленные в небо, шлагбаумы. Машину останавливали, проверяли документы, заглядывали внутрь, скользили равнодушными взглядами по Вале и тут же теряли к ней интерес.
Медики, ехавшие в салоне, – молодой парень с усталыми, провалившимися глазами и пожилая женщина с лицом, похожим на засохшую корку, – не обращали на Валь никакого внимания. Они занимались ранеными (кроме капитана, в медэвак погрузили ещё двоих), перевязывали, ставили капельницы, вполголоса переговаривались на своем языке. Только однажды женщина мельком глянула в сторону Вали, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. Но тут же погасло, сменившись привычным равнодушием.
Парфёнова сидела, обхватив себя руками, и пыталась согреться. В броневике было зябко – кажется, печка плохо работала. Её трясло уже не от страха, а от холода и голода. Во рту пересохло, губы потрескались, в горле саднило. Она вспомнила про флягу и пошарила рукой в своем рюкзаке. Посудина была на месте, почти полная. Медсестра сделала несколько жадных глотков – вода обожгла горло ледяной свежестью, но принесла невероятное облегчение.
– Эй, ты, – вдруг услышала она тихий голос.
Валя подняла голову. Тот самый молодой медик смотрел на неё в упор. В руках у него был натовский сухпай.
– На, держи, – сказал он. – Ешь. Нам ехать ещё долго, – по-русски он говорил очень чисто.
Валя взяла коробку дрожащими руками, раскрыла и стала есть. Скудная пища показалась невероятно вкусной, хотя на самом деле это был просто пресный армейский паек. Желудок благодарно заурчал, требуя добавки. Валя насыщалась медленно, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как по телу разливается тепло и силы понемногу возвращаются.
Машина тем временем замедлила ход. Валя прильнула к мутному стеклу, пытаясь разглядеть, куда их привезли. Медэвак остановился. Задняя дверь с лязгом распахнулась, и в салон хлынул серый утренний свет. Воздух был влажным, пахло бензином, дымом и еще чем-то неуловимо чужим.
– Выходи, – услышала Валя знакомую уже команду.