Когда внук позвонил и тихим голосом сказал:
— Бабушка, меня, наверное, не переведут в четвёртый класс…я сначала не поняла, о чём речь.
А потом, когда он добавил:
— Мама сказала, что мне всё равно дорога дворником...
Я испытала состояние шока.
* * * * *
У меня один сын, Андрей, и один внук, Миша, ему скоро десять. Я вдова, живу одна в двухкомнатной квартире. Пенсия плюс подработка — бухгалтерия на полставки, чтобы мозги не застаивались. Стараюсь держаться в форме: хожу в бассейн, выращиваю на балконе цветы, читаю.
О сыне заботилась всегда: вытаскивала его из болезней; занималась с ним уроками; помогала с институтом.
Когда он женился, я радовалась: «Наконец‑то у него будет своя семья, свой дом, свои дети».
Но с невесткой у нас с самого начала как‑то… не задалось.
Не буду врать: Анну я не полюбила сразу. При первой встрече она показалась мне холодной, какой‑то скользкой. Улыбка есть, а тепла нет.
Сын, правда, светился:
— Мам, она у меня необычная. Умная, со своим мнением, не такая, как все.
Я тогда ещё подумала: «Если человек про кого-то говорит «она не такая, как все», обычно это ничем хорошим не заканчивается.
Вскоре они поженились. Я не лезла: помогла с организацией; купила им холодильник в подарок; пожелала счастья и отошла в сторону.
Поначалу всё выглядело нормально. Потом начались её «бизнесы».
Анна всё время искала «себя»: то курсы какие‑то придумывала и пыталась учить людей не пойми чему онлайн; то закупала через интернет какие‑то вещи и пыталась перепродавать; то ещё что‑то выдумывала. Денег эти затеи не приносили, а траты были.
Андрей работал в офисе, тянул ипотеку, платил по счетам.
Я пару раз спрашивала осторожно:
— Сынок, Аня работает где‑то официально?
Он отмахивался:
— Мам, у неё свой проект. Всё будет, не переживай. Сейчас время такое, все чем‑то своим занимаются.
Меня уже тогда настораживало, что она больше тратит, чем зарабатывает. Но взрослые люди, их семья, им решать...
Когда она забеременела, я вздохнула с облегчением: «Может, теперь у неё появится реальное дело — ребёнок. Остальное само отойдёт».
Ошиблась.
* * * * *
Беременность Анна перенесла… странно.
Я звонила Андрею:
— Как она себя чувствует? Всё ли в порядке?
Он:
— Да вроде да. Только нервничает, говорит, что тяжело, и курить бросить не может — стресс.
Я чуть телефон не уронила:
— В смысле, курить перестать не может?! Она же с ребёнком!
— Мам, ты только её не трогай, — сразу напрягся сын. — Она очень злится, когда ей делают замечания. Я её не хочу доводить, ей и так тяжело.
У меня в голове не укладывалось: «Курить во время беременности, потому что «стресс»…» Но я проглотила.
Пыталась говорить аккуратно:
— Аня, тебе надо бы поосторожнее. Ребёночек же.
Она улыбалась ледяной улыбкой:
— Лариса Петровна, не переживайте. Я всё контролирую.
По тону я понимала: «Ещё слово — и меня выкинут из их жизни».
Когда Миша родился, мне его не дали почти совсем. В роддом меня не пустили — правила. Дома я появилась через несколько дней с пакетом продуктов.
Анна дверь открыла нехотя:
— Нам сейчас не до гостей. Я плохо себя чувствую.
Я протиснулась в коридор, передала пакеты:
— Это вам с малышом. Где мой внук?
Она скривилась:
— Спит. Не нужно его тревожить.
Я буквально увидела его через щёлку двери в комнату: маленький, сморщенный комочек в кроватке.
— Я хоть подержать могу? — спросила я.
— Нет, — отрезала Анна. — В доме слишком много микробов. Я не хочу, чтобы посторонние лазили к ребёнку.
Слово «посторонние» резануло хуже всего.
Андрей в этот момент суетился с бутылочками на кухне и делал вид, что не слышит.
Дальше было совсем «странно». Я видела Мишу в основном по фотографиям: то в мятой распашонке; то с красными щёчками, явно обсыпанными; то в колготках на два размера больше. На одних снимках подгузник провисал так, что мне самой неприятно было смотреть.
Я осторожно звонила Андрею:
— Сынок, что с кожей у ребёнка? Он весь в пятнах. Вы к врачу ходили?
Он отвечал устало:
— Мам, мы всё делаем. Аня говорит, это нормально, она читала в интернете. Ты не паникуй.
Я чувствовала, что дальше будет хуже.
Однажды сорвалась и прямо сказала:— Андрей, если вы не отведёте ребёнка к врачу, я сама поеду в опеку. Не для того, чтобы у вас его забрали, а чтобы вас хотя бы заставили заняться им!
Он тоже моментально завелся:
— Мам, ты с ума сошла? Это наш ребёнок. Ещё раз скажешь такое — я приеду и ключи у тебя заберу, чтобы ты к нам не являлась.
Я замолчала. Понимая, что Анна тут же раздует из этого скандал века. И молчала. И каждый раз, когда видела очередное фото с высыпаниями, грызла себя изнутри: «Могла же вмешаться».
* * * * *
Год за годом Мишка рос, как мне казалось, «сам по себе». Я знала в основном по словам Андрея:
— Он поздно начал говорить, — признался как‑то сын. — В саду говорят, что он отстаёт от сверстников. Но сейчас уже получше.
— Вы с ним занимаетесь? — спрашивала я. — Книжки, развитие, логопед?
— Я по вечерам читаю, — отвечал Андрей. — А Аня… ну, у неё свои дела.
«Свои дела» — это социальные сети. Анна обожала выкладывать фотографии с подписями: «Мой гений уже читает в два года»; «Наш чемпион, лучше всех на утреннике»; «Такая гордость за сына!»
При этом в личных разговорах Андрей жаловался:
— Его в саду обижают, он часто один сидит. Воспитательница говорит, что он какой‑то неорганизованный, всё забывает, не слушает.
Я предлагала:
— Может, я буду забирать его раз‑два в неделю? Погуляем, почитаем, поговорим.
Ответ был один и тот же:
— Аня против. Говорит, что ты будешь «лезть со своими устаревшими методами».
К школе я даже толком не понимала, чем дышит мой внук. Видела его десять раз — максимум — на общих праздниках: Новый год; чей‑то день рождения;
пару раз летом на даче у общих знакомых.
Мальчишка тихий, зажатый, но глаза добрые, тянется к разговору. Ане это не нравилось — она каждый раз говорила ему:
— Не докучай бабушке, у неё свои дела.
Мне его было жалко до слёз, но я чувствовала, что лишнее движение — и меня выкинут совсем.
Школу он начал, как будто всё нормально.
— Как Мишка учится? — спрашивала я у Андрея.
— Да так… — мялся сын. — Не отличник, но тянется. Ему тяжело, конечно.
— Вы с ним уроки делаете? — не отставала я.
— По вечерам стараюсь, — говорил он. — Аня говорит: «Сам справится. Не справится — двоечником будет».
Меня такое отношение вогнало в ступор:
— Она серьёзно? Её же ребёнок.
Андрей только вздыхал:
— Не начинай. Ты же знаешь, она у меня характером.
Слово «характером» он называл её ледяную жесткость.
А вчера вечером я получила звонок, от которого у меня руки задрожали.
* * * * *
Номер неизвестный. Беру трубку:
— Алло?— Бабушка, это я… — услышала тихий голос.
Сердце ёкнуло:
— Мишенька? Ты откуда мне звонишь?
— С маминого телефона, она в ванной, не слышит. Бабушка, меня, наверное, оставят в третьем классе ещё раз.
Я села.
— Как — оставить? Объясни.
— Учительница говорила с мамой, — стал объяснять он. — Говорит, у меня много двоек, я не всё понимаю. Может, лучше ещё раз в третьем классе. Мама сказала: «Да и пускай. Раз такой, пойдёт потом улицы подметать».
У меня в голове зазвенело.
— Миш, — спросила я, — ты хочешь остаться? Тебе тяжело?
— Я не знаю… — он всхлипнул. — Я стараюсь. Но мама кричит, когда я что‑то не понимаю. Папа поздно приходит, усталый…
В этот момент в трубке послышался какой‑то шум, голос Анны:
— Ты что там делаешь?! Отдай телефон!
Связь оборвалась. Я сидела с телефоном в руке минут пять. Потом встала, накинула пальто и поехала к ним. Без звонка, без предупреждения. В голове было одно: «Пусть только попробует не открыть».
К подъезду приехала, не помню как. Лифт, этаж, звонок. Дверь открыла сама Анна. Увидев меня, она приподняла бровь:
— А вы чего явились?
Я речи не выбирала:
— Я явилась узнать, что вы делаете с ребёнком. Почему он мне звонил и сказал, что его оставляют на второй год?
Она скрестила руки на груди, облокотившись о косяк:
— Вот так и живём. Учиться не хочет. Тетрадки грязные, оценки плохие. Пусть попробует ещё раз. Может, поймёт, что мозгами надо шевелить.
Я почувствовала, как у меня вспыхивает лицо:
— Это ваш сын, а вы говорите о нём, как о чужом. Вы вообще с ним занимаетесь?
Она усмехнулась:
— Знаете, Лариса Петровна, я устала от ваших нравоучений. Я с ним живу, я знаю, чего он стоит. Не хочет — не будет учиться. Мир не рухнет, если один мальчик будет работать руками.
Меня понесло:
— Он плохо учится, потому что им никто не занимался нормально с рождения! Вы курили, когда были беременны, вы его по врачам не водили, развивашки считали блажью. Вы сделали всё, чтобы ему было трудно, а теперь вините его же!
Она перешла в нападение:
— А вы где были всё это время, если вы такая святая бабушка? В опеку почему не пошли, раз вы за него так переживаете?
Я смотрела ей в лицо и понимала: она не шутит. Ей действительно всё равно.В этот момент появился Андрей.
— Мам? — удивился он. — Ты чего?
Я повернулась к нему:
— Сынок, ты понимаешь, что происходит? Твоего сына могут оставить на второй год, а его мать говорит: «Ну и пусть, пойдёт улицы подметать». Тебя это устраивает?
Он опустил глаза:— Мам,… не сейчас. Я прихожу поздно, с ним делаю уроки, объясняю. А он… как будто не слышит. Учительница говорит, что ему тяжело. Может, правда, лучше повторить класс? Вдруг догонит.
Я вцепилась в его взгляд:
— Повторить — это одно. Сказать ребёнку, что его судьба — метла, только потому, что им заниматься не хотят, — это другое. Ты слышал, как она с ним разговаривает?
Анна вмешалась:
— Хватит! Это наш ребёнок! Вы в воспитание не участвовали и участвовать не будете. Если хотите помочь — приносите подарки на праздники и не лезьте в нашу методику.
Я выдохнула:
— Я не могу больше делать вид, что ничего не вижу. Мне Мишу жалко. Из него ростят просто забитого и уверенного, что он никчёмный.
Она отрезала:
— Это не ваши проблемы!
А я вдруг поняла, что это как раз мои проблемы. Потому что он — мой внук.
Уже дома я всю ночь ворочалась, вспоминая его голос по телефону. Перед глазами стоял мальчик: который рос в вечных «потом»; который привык, что его не слушают; который уже в десять лет слышит, что он «никто».
— Может, правда, обратиться в опеку? — думалось мне. — Пусть хоть кто‑то поговорит с этой матерью жёстко. Пусть проверят, как они там живут.
И тут же другая мысль:
— А сын? Если я действительно сделаю это, Андрей со мной, возможно, никогда больше не заговорит.
Я металась между:«надо спасать ребёнка» и «нельзя ломать жизнь сыну».
На следующий день Андрей сам зашёл ко мне. Сел на кухне, крутил в руках чашку с чаем.
— Мам, — начал он, — я знаю, что ты переживаешь. Но не делай резких шагов, прошу.
Я посмотрела на него:
— Ты про какие шаги?
— Про опеку, — прямо сказал он. — Аня думает, что ты можешь. Я её знаю — она после твоего вчерашнего визита везде видит врагов.
Я вздохнула:
— А ты что думаешь? Что делать с Мишей? Тебя устраивает, что его унижают в собственном доме?
Он устало потер лоб:
— Не устраивает. Я сам не знаю, как правильно. Учительница сказала, что у него есть сложности, что надо бы занятия дополнительные, логопед, психолог. Аня считает, что это выкачка денег. А я… я уже не тяну всё один.
Я тихо сказала:
— Я готова помогать. Возить его на занятия, заниматься с ним, сидеть над тетрадками, могу деньгами помочь. Но для этого вы должны меня пустить в его жизнь, а не выставлять за дверь, как ненужную мебель.
Он молчал...
Всё решилось не за один день.
После того разговора на кухне с Андреем я поняла: если сейчас промолчу, потом всю жизнь себя не прощу. И всё‑таки набрала номер Анны.
— Нам нужно поговорить, — сказала я. — Не по телефону. Лично.
Она вздохнула:
— Ладно. Приходите. Но ненадолго.
Я пришла к ним вечером. Андрей был дома — я заранее попросила, чтобы он тоже присутствовал.
Мы сели в комнате, Миша тихонько возился в уголке с конструктором. Я глубоко вдохнула:
— Анна, Андрей. Я скажу сразу, без кружев. Я вижу, что Мише тяжело. И в школе, и дома. Я бабушка, я не могу делать вид, что меня это не касается.
Анна скрестила руки:
— Сейчас опять начнётся: «опека, лишение прав»…
Я кивнула:
— Да. Я действительно думала об опеке. Не потому, что хочу забрать ребёнка, а потому, что иначе до вас не доходит, насколько это серьёзно. И теперь у нас есть толь один вариант
Она смотрела на меня настороженно.
— Вы позволяете мне быть не «гостем с тортом», а реальным участником его жизни. Я забираю его хотя бы пару раз в неделю, вожу к специалистам, занимаюсь с ним дома. Да, я буду лезть со своими «устаревшими методами», как ты говоришь. Но я возьму на себя часть нагрузки.
Если вы откажетесь… тогда я правда пойду туда, куда нужно. Потому что другого способа защитить ребёнка у меня не останется.
Повисла тишина.
Андрей опустил глаза, Анна возразила:
— Как вы смеете ставить нам ультиматумы в нашей же квартире?! Это наш сын!
— Именно потому, что он ваш, — спокойно ответила я, — вы и должны сейчас подумать не о своём уязвлённом самолюбии, а о нём. Я не враг вам. Но если и дальше всё оставить как есть, врагом Мише станет собственная жизнь.
Она ещё минут десять сыпала в мою сторону колкими фразами:
— «Вы ничего не понимаете»,
— «Всё драматизируете»,
— «Сами детей плохо растили».
Я сидела и молчала. И искренне удивилась, когда в нашу с ней ругань влез сын:
— Ань, хватит. Маме не всё равно, и мне, честно говоря, одному не вытянуть. Учительница же говорила про логопеда и психолога. Денег сейчас лишних нет, времени тоже… Если мама готова помогать — может, стоит попробовать?
Анна резко встала, прошлась по комнате, выглянула в окно, потом повернулась к нам:
— Ладно, — процедила она. — Делайте, как хотите. Хотите водить — водите. Хотите сидеть над уроками — сидите. Только потом не жалуйтесь, что ребёнок на вас повис!
С этого дня всё потихоньку сдвинулось.
Мы с Андреем составили план:
- нашли недалеко от дома логопеда и детского психолога;
- договорились с классной руководительницей, что начинаем «реабилитацию» и просим немного терпения;
- расписали, кто и когда забирает Мишу.
Я стала забирать внука из школы два раза в неделю:
— Ну что, партнёр, — говорила я ему, — пойдём с миром покорять «р» и таблицу умножения?
Он сначала стеснялся, а потом начал ждать этих дней.
У логопеда Миша поначалу зажимался, путал звуки, краснел.
Через пару месяцев стал увереннее, сам удивлялся:
— Бабушка, у меня получилось! Слышишь, как я «ж-ж-ж» говорю?
С психологом они рисовали, играли, потихоньку учились справляться с тревогой и страхом сделать ошибку.
Дома мы с ним сидели над уроками:
— Давай не сразу весь пример, — говорила я. — Сначала поймём, что от нас хотят. Шаг за шагом.
Я не кричала, не торопила, просто объясняла столько раз, сколько нужно.
Иногда к нам присоединялся Андрей:
— Мам, а можно я послушаю, как вы объясняете? — спрашивал он.
И Миша начинал светиться, когда папа хвалил:
— Смотри‑ка, ты сегодня сам всё решил. Молодец.
Анна в эти моменты держалась в стороне. По крайней мере, криков «пойдёшь полы мыть» стало заметно меньше.
Решение школы всё равно было жёстким:
— Мы видим, что динамика есть, — сказала классная руководительница на педсовете, куда мы пришли втроём, — но пробелы за предыдущие годы большие. Чтобы ребёнку дальше было проще, мы рекомендуем всё‑таки оставить его в третьем классе ещё на год. Не как наказание, а как возможность спокойно догнать программу.
Я посмотрела на Мишу. Он сжал губы:
— Бабушка, я опять буду в третьем?
Я присела рядом:
— Да. Но знаешь, что изменилось? В этот раз мы будем рядом и поможем тебе.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...