Когда в нашем подъезде кто‑нибудь из новых жильцов начинает вздыхать:
— Вот жалко бабу Лену. Старая, одна, ни дочь, ни внук не приезжают…
У меня внутри всё сжимается.
Потому что я помню, за что её «жалят». И почему та самая дочь не хочет видеть мать даже на пороге.
* * * * *
Я живу в одном и том же доме с рождения. Наш подъезд за эти годы сменил, наверное, три состава жильцов: кто‑то умер, кто‑то продал квартиру, пришли другие.
Из старых остались буквально единицы: я с мужем и ещё пара пожилых соседей.
И ещё — баба Лена. Та самая, о которой хочу рассказать.
Сейчас это маленькая, сгорбленная старушка с палочкой и тихим голосом.
Она неторопливо спускается по лестнице, опираясь на перила, и часто жалуется:
— Внучок в гости не ездит, дочь про меня забыла… Одна я, никому не нужна...
Новички ей сочувствуют:
— Как так можно, мать одну бросить? Что за поколение пошло.
А я стою в стороне и думаю: «Если бы вы видели, что тут было тридцать лет назад, думали бы совершенно по другому…»
* * * * *
Я помню бабу Лену совсем другой.
Тогда ей было чуть за сорок, высокая, крепкая, громкая. Говорила она так, что слышно было через стену, рука тяжёлая, на весь подъезд — характер свой показывала.
У неё была дочь, Настя, на пару лет старше меня.
В детстве мы немного дружили: играли во дворе, менялись заколками, делились секретами.
Потом разница в возрасте дала о себе знать: она пошла в старшие классы, я ещё в средней бегала. Но главное — у неё дома начался такой ад, что ей было не до подружек.
Отношение бабы Лены к дочери видно было даже по одежде.
Сама она всегда была в порядке:
- юбка по моде,
- блузка выглажена,
- колготки без дырок,
- волосы уложены, украшения какие‑то.
Настя же ходила в таком, что дворовые тёти за спиной шептались:
— У них что, денег нет совсем?
Растянутые свитера, юбки на два размера больше, старые ботинки.
Причём я видела, как баба Лена приносит себе пакеты из магазина с новыми вещами — и ни одной для дочери.
Однажды соседка с третьего этажа, тётя Вера, подала Насте пакет у подъезда:
— На, девочка, померяй. Моей малой мало что по размеру, а тебе как раз будет. Тока маме не говори, а то опять крик поднимет.
Женщины тихонько сносили Насте более‑менее приличные вещи: кто рубашку, кто платье. Чтобы в школу она ходила человеком, а не как бомжиха.
Но худшее было не в одежде.
Баба Лена держала дочь в такой строгости, что любой промах заканчивался побоями. Не просто шлепком по попе — настоящими избиениями.
Я помню, как мы стояли во дворе, а с их окна доносился вопль:
— Я больше не буду! Ма‑ма, ну не надо, пожалуйста!
Потом грохот, мат (тогда я ещё не понимала слов, но тон был такой), звук ударов.
Настя выходила во двор с синяками на руках, иногда с синей щекой.
Когда мы как‑то спросили:
— Это ты упала?
Она тихо говорила:
— Да. Об дверь ударилась.
А баба Лена гордо заявляла соседкам:
— Дочь у меня белоручка, всё уронит, всё разобьёт. Не знаешь, за что браться. Приходится учить.
Однажды я была у них в квартире — Настя позвала уроки делать.
Мы сидели за столом, решали задачу. Она по привычке иногда запиналась, путала цифры.
Вдруг влетела баба Лена с пакетом.
— Ну что, дурёха, уроки делаешь? — сказала, швыряя сумку на стул. — Покажи!
Настя протянула тетрадь.
Баба Лена мельком глянула, вырвала страницу, смяла:
— Это что курица лапой навояла? Кто так пишет?!
И тут же ударила её по затылку так, что у Насти голова качнулась.
Я застыла.
— Иди домой, — шепнула мне Настя. — А то тебе тоже достанется.
Я убежала, а через дверь слышала, как баба Лена кричит:
— Из‑за тебя я всю жизнь профукала! Мужик ушёл, позор один! Хоть бы в учёбе толк был!
Про её мужа в подъезде тоже много знали.
Когда‑то у бабы Лены был муж и вроде бы всё было более‑менее спокойно.
Потом он ушёл «к другой», Настя осталась с матерью.
С тех пор баба Лена, кажется, решила, что все её несчастья — от дочери.
Так и говорила:
— Ребёнка родила — жизнь сломала. Если б не ты, я бы как человек жила.
Эти слова Настя слышала с детства.
А потом у бабы Лены появился ухажер.
Мы называли его дядя Коля.
Невысокий, с пузиком, вечный запах алкоголя. Он жил у бабы Лены почти постоянно: то съезжал, то опять приезжал с сумками.
С ней он был ласковый:
— Ленчик, ты у меня золото!
Она вокруг него буквально порхала: готовила, стирала, гладила, деньги ему давала.
С Настей всё было наоборот.
Пьяный дядя Коля мог:
- за шкирку её схватить,
- обругать,
- дать пощечину за то, что «не так посмотрела».
Я пару раз видела, как он швырял её на диван, когда она не успела убрать тарелку.
Баба Лена в этих сценах никогда не вставала на сторону дочери.
Наоборот:
— Правильно, Коль, воспитывай её. А то совсем распоясалась, верёвки вьёт!
А потом началось то, о чём взрослые сначала шептались по углам, а дети узнали последними.
Как‑то Настя долго не выходила во двор.
Потом появилась — бледная, с кругами под глазами.
Я подошла:
— Ты чего, заболела?
Она долго молчала, потом тихо сказала:
— К Оксанке зайдёшь сегодня?
Я кивнула.
Вечером, когда мамы не было дома, Настя зашла ко мне. Закрыла за собой дверь, прислонилась к стене и вдруг заплакала.
— Оксан, — всхлипывая, сказала она, — я не знаю, что делать. Коля ко мне лезет. Руки суёт, чушь говорит. Я маме сказала — она мне чуть голову не проломила. Орёт, что я сама под него подлаживаюсь.
У меня тогда не хватило ума и смелости что‑то посоветовать.
— Скажи кому‑нибудь ещё, — только и выдавила. — Может, в школе…
Она только махнула рукой:
— Кому это надо.
И вскоре разыгралась сцена, которую запомнил весь двор.
Это было летом, жарко. Люди сидели на лавочках, кто‑то на детской площадке.
Вдруг из подъезда вылетел крик — не просто ругань, а дикий визг.
Дверь распахнулась, и баба Лена буквально вытащила Настю за волосы на улицу.
Я никогда не забуду эту картину:
- мать, взбешённая, лицо перекошено,
- дочь, почти взрослая, в рваной футболке, с распущенными волосами,
- она кричит: «Мам, это правда! Он лезет ко мне!»
- а та орёт в ответ: «Всё выдумала! Сама лезешь, позорница!»
И бьёт её. По спине, по боку. Настя закрывалась руками, но оттолкнуть не могла.
Мужики с лавочки кинулись разнимать:
— Лена, ты чего? Ты ей ребро сломаешь!
Её оттащили с трудом.
Кто‑то уже звонил в скорую. Настю увезли на машине: она почти не вставала, только тихо стонала.
Мы, дети, столпились в стороне. Я дрожала от страха и бессилия. После этого Настя домой не вернулась.
По подъезду пошли разговоры:
— Её в приют отправили. Документы оформили, мол, мама не справляется. У самой инвалидности нет, но психика такая, что держать ребёнка рядом опасно.
Кто‑то говорил, что приезжали какие‑то «органы», что‑то проверяли.
Но в итоге бабу Лену как будто особенно не наказали.
Она очень скоро стала говорить:
— Нет у меня никакой дочери. Сбежала. Неблагодарная.
И продолжила жить дальше — с Колей, со своими подружками, со своим подъездом.
Для меня тогда это было шоком: как так можно жить, будто ничего не было?
* * * * *
Прошли годы.
Мы выросли, разъехались, потом кто‑то вернулся.
Дядя Коля, говорят, умер от «сердца». Настя, по слухам, выучилась, где‑то устроилась, даже родила сына. Но к матери так и не приезжала.
Иногда днём у подъезда я слышала, как старушки обсуждали:
— Помнишь, Ленкину Настю? Там, говорят, устроилась в другом городе. Всё сама, без матери.
— Молодец, что без, — отвечала другая. — После такого ещё общаться с ней — себя не уважать.
Сама баба Лена со временем сдала.
Сначала ещё бодро таскала сетки с картошкой, стояла у подъезда, раздавала советы.
Потом стала ходить с палочкой, оформила инвалидность, жаловаться:
— Руки не те, ноги не те, всё болит. А дочь ни слуху ни духу. Внук взрослый уже, ни разу ко мне не приехал. Гады. Никто старость не уважает!
Её истории для тех, кто не знал прошлого, звучали трогательно:
- «Муж бросил, сама ребёнка поднимала»,
- «дочь выросла, нашла богатого, стыдится простой матери»,
- «внук неблагодарный, телефоны не берёт».
Я несколько раз слышала, как новые соседи ей сопереживают:
— Ну что за дети нынче, кошмар. Мы бы свою маму на руках носили.
И каждый раз во мне восставало чувство несправедливости.
Однажды в лифте молодая соседка с пятого этажа сказала мне:
— Вы Лену Петровну давно знаете? Такая хорошая бабушка, тихая. А дочка у неё, конечно, монстр, раз посмела мать бросить. Какой кошмар.
Я остановила лифт на своём этаже и ответила:
— Я бабу Лену вижу с детства. И Настю её помню.
И потом коротко ввела в курс дела.
Соседка сначала не верила:
— Да вы, наверное, преувеличиваете. Она такая спокойная сейчас…
— Сейчас — да, — сказала я. — Но те синяки на Насте и её крики, я не придумаю.
Соседка вышла из лифта задумчивая. После этого я заметила, что уже и у мусоропровода к словам бабы Лены про «злую дочь» стали относиться иначе — без прежних сочувствующих вздохов.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...