Когда мы с мамой заехали на дачу закрыть сезон и увидели, что наша земля покрыта белым слоем, сначала даже не поняли, что это.
Снег в октябре маловероятен, мел настоящий никто бы не насыпал…
Подошли ближе, присели, попробовали пальцами. Соль.
Вся огородная часть участка была щедро, с душой, засыпана обычной поваренной солью.
У мамы, у которой и так сердце шалит, лицо побелело сильнее этой соли.
А у меня внутри наоборот всё вскипело: «Ну всё. Вот это она доигралась!».
* * * * *
Нашу дачу мы с родителями купили лет десять назад: небольшой участок; домик старенький, но тёплый; немного грядок, пара яблонь.
Папы уже нет, и дача для мамы — не просто земля, а место памяти, где «каждый кустик с ним сажали».
Я последние годы работаю в городе, график плотный, командировки. Поэтому в этом сезоне чаще всего туда ездила мама: и отдохнуть, и в земле покопаться.
Живём мы по соседству с разными людьми, но одна есть «особенная» — Людмила Петровна, наша соседка справа. Мы между собой её называем «Люда‑всё‑не‑так»:
- всё не так сажают,
- всё не так поливают,
- всё не так строят...
И как потом выяснилось — если что ей не по ней, она вполне способна испортить жизнь другим.
* * * * *
Разговоры про продажу дачи начались летом, когда у меня на работе начался завал.
В один из дней мама приехала с дачи, села на кухне, налила себе чай и вздохнула так тяжело, что я сразу насторожилась:
— Мам, что случилось?
— Да с соседкой нашей, с Людкой этой, сцепилась, — поморщилась она. — Первый раз в жизни до крика дошло.
Я удивилась. Мама у меня человек мягкий, миролюбивый. Это надо очень постараться, чтобы довести её до повышенных тонов.
— Рассказывай, — поставила ей тарелку с печеньем.
Мама начала:
— Подходит ко мне она утром и говорит: «Мария Ивановна, а вы чего так редко сюда ездите? Землю запускаете. Продали бы вы мне участок. Я бы его перепахала». Отвечаю ей, вежливо: «Мы пока продавать не собираемся». Она: «А что вы с ним делать будете? Вы тут как гость, а я круглогодично». Я ещё раз мягко сказала, мол, планы у нас другие. Она ушла.
Я кивнула:
— И что дальше?
— А дальше она при каждой встрече. То на дорожке схватит: «Ну что, подумали?» То через забор: «Дача у вас простаивает, жалко». Я сначала отшучивалась, потом стала прямо говорить, что не хотим продавать. Вчера не выдержала… — мама развела руками. — Говорю ей: «Отстаньте вы уже от нас, в конце концов. Не нужен нам покупатель. Это наше дело». Развернулась и ушла.
Я представила эту сцену и вздохнула:
— Надо было мне с тобой почаще ездить. Она со мной бы так не разговаривала.
Мама тут же:
— Не надо, Лена. Не ссорься. Дачный сезон всё равно скоро закончится. Перезимует — остынет.
Я тогда послушала маму. И, как оказалось, зря.
Когда я приезжала сама, Людмила Петровна куда‑то «исчезала»: сидела в доме или делала вид, что ужасно занята и нас не видит.
Маме продолжала выносить мозг.
— Это ж надо, — жаловалась мама, — подойдёт к грядке и начинает: «Картошку не так сажаете», «поливать надо не вечером, а утром», «что вы тут огород развели, если вас никогда нет»… И каждый раз подводит к тому, что лучше бы мы участок ей отдали.
Я уже и «нет» говорила, и «отстаньте», а она как капля на камень.
Я кипела внутри, но мама мне повторяла:
— Не трогай её. Чем меньше внимания — тем быстрее отстанет. Не корми конфликт эмоциями.
Я пыталась уважать мамино желание не устраивать скандал. Тем более лето заканчивалось, и мысли были уже о том, как всё законсервировать до весны.
* * * * *
В тот злополучный день мы поехали вдвоём:
- собрать последние яблоки;
- выкопать оставшуюся морковку;
- слить воду, закрыть дом.
Едем, болтаем в машине:
— Весной, — говорит мама, — тут цветник ещё один сделаю. И клубнику пересажу.
Я усмехнулась:
— Никому участок не отдаём, да?
— Конечно, — твёрдо сказала она. — Это наш дом. И точка.
Когда мы подъехали к дачному посёлку, я заметила, что земля мокрая — накануне прошёл дождь.
Мы открыли калитку… и застопорились.
Вся наша огородная часть — не трава, не бурьян, а ровный белый слой.
Как будто всё посыпали чем‑то.
Я сначала подумала:
— Может, известь какая‑то? Или удобрение?
Наклонилась, пальцами собрала щепотку, поднесла к носу. По структуре явно не известь.
На вкус (да, я рискнула попробовала микроскопическую крупинку) — солёное.
— Мама, — сказала я, — это соль.
Она вопросительно на меня посмотрела, потом тоже нагнулась, потрогала землю:
— Да ты что… — побледнела. — Кто? Зачем?..
Если кто не в курсе: соль в таких количествах для земли — почти приговор.
Она вытягивает влагу и убивает всё живое. Никакие огурчики‑помидорчики благодарны за такое «удобрение» не будут.
Я ходила по участку и видела:
- соль не просто рассыпана «по чуть‑чуть»,
- местами прямо россыпью, где грядки были.
Дождём её уже подсмыло, кое‑где виднелась земля, но ясно было, что «работали» не один раз:
- возле забора;
- между грядками;
- даже в углу, где мама цветы сажала.
У меня в голове уже без вариантов всплыл образ лишь одного человека: Людмила Петровна.
Пока я пыталась понять, за что хвататься, из соседнего участка слева вышел наш другой сосед, дядя Витя.
— О, приехали, — сказал он. — Я всё думал, увидите вы это или нет.
— Витя, — подскочила я, — ты не в курсе, кто это сделал?
Он почесал затылок:
— Я вам так скажу. Я никого за руку не ловил. Но тут Людмила ваша ходила последнее время как у себя дома. Всё вокруг рассматривает, к заборчику подходит, что‑то сыплет. Я ещё спросил как‑то: «Так что, продали вам участок‑то?» А она: «Да, почти мой уже». И улыбка кривая такая.
Мама присела на лавочку, лицо у неё стало серым.
— То есть, — говорю, — она тут уже ходила, как хозяйка, и землю нам испортила? Чтобы никому, если не ей?
Дядя Витя развёл руками:
— Я же говорю, прямо не видел, чем сыпала. Но… картина...
Я рывком пошла к калитке Людмилы Петровны, готовая стучать так, чтобы петли послетали.
Мама вяло окликнула:
— Лена, не надо…
Но тут с крыльца выглянула другая соседка:
— Ты зря стучишь, — сказала. — Её сегодня нет, она ещё вчера уехала. С сумками, как всегда.
Наверное, это было к лучшему. В тот момент я была в таком состоянии, что могла натворить лишнего.
Мы вернулись на наш участок.
Мама молча сидела, смотрела на свои грядки, которые она любовно ковыряла весь сезон.
Я села рядом.
— Мам, — сказала, — ну всё, мы теперь точно знаем, кто это.
Она кивнула:
— Знала бы, что она такая… нелюдь, — вздохнула. — Столько лет рядом, здоровались, разговаривали. Ради чего? Ради куска земли так себя вести?
Я стиснула зубы:
— Вот видишь, к чему твоё «не трогай, оно вонять не будет» привело.
Она виновато посмотрела:
— Я думала, затихнет. Не хотела нервотрёпки.
А теперь…
Глаза у неё заблестели. Мне стало страшно за её сердце.
Я взяла её за руку:
— Так, всё. Дышим. Земля — это земля. Да, обидно, да, вред. Но ты мне важнее. Будем думать, что делать. Но без инфарктов, договорились?
Она слабо кивнула.
Вечером, уже дома, мы с мужем и братом (он живёт отдельно, но тоже дачей интересуется) обсудили варианты:
— Можно попробовать землю промыть, — говорил брат. — Весной перелопать, пролить водой, завезти новый грунт.
— Можно взять пробы, отвести в лабораторию, понять, насколько всё критично, — предлагал муж.
У меня же в голове помимо практических вопросов крутилась одна мысль:
«Соседка реально решила, что если ей участок не достался, то никто ничего не получит. И готова была испортить чужой труд и воспоминания, лишь было как она хочет».
Честно, мне очень хотелось приехать к ней, вывалить пару мешков соли на её огород и сказать: «Теперь мы квиты». Но мозг всё‑таки говорил:
— Так ты не лучше станешь. И проблем наживёшь кучу.
Через пару дней Людмила Петровна позвонила маме сама.
Мама включила громкую связь, я сидела рядом.
— Мария Ивановна, — сладким голоском затянула она, — вы там были на даче? Земля что‑то у вас… не очень. Может, вы всё‑таки передумаете и продадите мне участок? Я его в порядок приведу.
У меня рука сама потянулась выхватить у мамы телефон.
Мама неожиданно спокойно ответила:
— Знаете, Людмила, в том состоянии, в котором сейчас земля, я её даже врагу не пожелаю. Но продавать вам мы ничего не будем. Никогда.
Та притворилась непонимающей:
— Да вы что, я же из лучших побуждений. Обработала тут немножко почву…
Мама не выдержала:
— Обработали так, что там теперь, может, лет пять ничего расти не будет! Вы взрослый человек, а ведёте себя как ребёнок, которому не купили игрушку! Больше со мной на эту тему не разговаривайте!
И повесила трубку.
У меня внутри закипало:
— Мам, надо было ей сказать всё, что мы о ней думаем.
Она устало:
— Сказала главное. Остальное пусть ей жизнь объясняет.
Сейчас мы думаем, что делать с землёй. Восстанавливать? А если опять испортит?
* * * * *
— А если мы, допустим, просто перестанем там что‑то выращивать, а участок будем сдавать какой‑нибудь шумной молодёжи под отдых? Пусть костры, музыка, гитара. Всё то, что дачным любителям тишины совсем не по душе?
Когда я об этом говорю, мама смотрит на меня укоризненно:
— Не опускайся до её уровня.
Но добавляет:
— Хотя, если выяснится, что вообще ничего расти не будет… может, и правда пусть там песни поют.
Сама Людмила Петровна теперь нас избегает.
- На даче, если видит, что мы подъехали, закрывает калитку.
- При встрече делает вид, что спешит.
- По слухам, жаловалась другим соседям, что «из-за нас к ней сорняки лезут» и «не хотим отдать ей землю, которая нам не нужна».
P.s. Мы долго думали и решили дачу все таки сдать под "гулянки".
Разобрали с мамой дом, завезли новую посуду и сделали мангальную зону. Завтра у нас первые клиенты - студенты, успешно закрывшие сессию. С нетерпением ждем звонков с расспросами от Людмилы Петровны...
Кто знает, может пожив какое-то время на этой "дискотеке" , она нам на продажу свой участок предложит?
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...