Карта выскальзывает из мокрой ладони, и Лера ловит её на весу, прямо над стойкой кассы — двумя пальцами, как бабочку. Очередь позади шумит, кассирша уже тянет руку за паспортом, и тут мамин голос бьёт по ушам так, что Лера вжимает голову в плечи.
— Ты что делаешь? — Нина Сергеевна почти встаёт между Лерой и окошком. — Ты куда собралась одна, а?
Лера сглатывает. Пальцы деревянные, в голове одно: только бы не выронить паспорт, только бы не показать, как её трясёт.
— Билет беру, мам. На ночной. Мне надо.
— Тебе надо? — Нина Сергеевна наклоняется к окошку, будто это она сейчас будет объяснять кассирше, что к чему. — Девушка, не продавайте. Это ребёнок, она… у неё… она не может.
Кассирша смотрит на Леру, потом на маму.
— Паспорт ваш? Оплата ваша? — сухо спрашивает она.
Лера кивает.
— Паспорт мой. Оплата моя.
Карта — с отдельного счёта, который Лера завела полгода назад втайне. Зарплатную карту родители хранят у себя, «берегут». А эту Лера оформила сама, в отделении банка, с паспортом и дрожащими руками. Туда уходила каждая тысяча, которую удавалось не отдать.
— Какая твоя! — мама хлопает ладонью по стойке. — Мы тебя содержим. Кому ты в Москве нужна со своей ногой, сиди дома при нас!
Очередь оживает: кто-то шикает, кто-то фыркает, мужчина с пакетом переступает с ноги на ногу и отводит глаза.
Лера чувствует, как лицо горит. Самое обидное — она не умеет красиво отбиваться. Не получается сказать так, чтобы сразу и навсегда. У неё выходит либо тихо, либо резко — среднего нет.
— Мама, отойди, — выдавливает она. — Люди стоят.
— Пусть стоят, — мама уже лезет в сумку. — Сергей! Сергей, иди сюда!
Отец появляется так, будто стоял за колонной и ждал команды. Куртка расстёгнута, ключи от машины в кулаке, взгляд тяжёлый, привычный.
— Что за цирк? — спрашивает он, не глядя на кассиршу. — Лера, ты опять за своё?
— Пап, я просто… — она цепляется за слово «просто», как за перила на лестнице. — Я поступаю. Документы подала. Мне надо на собеседование.
— На какое собеседование? — отец хмыкает. — Ты ещё скажи — на работу в Кремль.
— Сергей, она меня в гроб загонит, — мама оборачивается к нему. — Она билет берёт. Одна. Ночью. В Москву.
Отец смотрит на Леру, как на человека, который отказывается понимать очевидное.
— Пошли в машину, — говорит он тихо. — Сейчас. Без сцены.
— Я не пойду, — вдруг говорит Лера. И сама пугается, как это у неё вылетело. — Я возьму билет.
— Ты мне сейчас не устраивай, — отец делает шаг ближе, и от него пахнет сигаретами и автомобильной «ёлочкой». — Ты забыла, сколько мы тебя таскали по больницам? Забыла, как ты падала в детстве? Хочешь опять?
Лера сглатывает. Ей хочется сказать: «Я не падаю». Но в горле ком, и она помнит, как мама любит повторять: «Ты слабенькая». Как будто это на лбу написано.
Кассирша устало произносит:
— Если покупаете — покупайте. Не покупаете — отходите, не задерживайте.
Лера понимает: сейчас она либо приложит карту и уйдёт с билетом, либо снова сядет в их машину, где мама будет плакать, а папа — говорить голосом «я знаю лучше».
Она протягивает карту в окошко.
Мама хватает её за запястье. Не больно, но пальцы стискивают так, что кожа белеет.
— Ты со мной так не разговариваешь, — шипит она. — Я тебе мать.
Отец берёт Леру за плечо и разворачивает к выходу — молча, как чемодан, который мешает проходу.
— Всё, — говорит он. — Домой.
В машине пахнет автомобильным ароматизатором — отец когда-то повесил, мама терпит, потому что «так солиднее». Лера сидит на заднем сиденье, прижавшись виском к стеклу, и думает: вот сейчас на светофоре открыть дверь — но слышит щелчок. Отец заблокировал.
— Ты взрослая уже, — говорит он, не оборачиваясь. — Так и веди себя по-взрослому. Не устраивай истерик.
— Это не истерика, — Лера смотрит на свои руки, на побелевшее запястье, где ещё видны мамины пальцы. — Я хочу учиться.
— Учись, — отрезает мама. — Здесь учись. Мы же нашли тебе колледж. Нормальный.
— Нормальный, — повторяет Лера. — И потом я пойду работать туда, куда вы скажете.
Отец фыркает.
— А ты думала, взрослость — это что? Взять чемодан и сбежать? Ты вообще понимаешь, сколько стоит Москва? Ты там на что жить собралась?
— Я работаю, — тихо говорит Лера. — У меня есть накопления.
Мама резко поворачивается на сиденье. Ремень врезается ей в шею, но она не замечает.
— Какие накопления? — она даже смеётся, но смех злой, сухой. — Ты же всё в дом отдаёшь, как договорились. Ты что, тайком откладываешь?
Лера молчит. И в этом молчании маме становится всё ясно, потому что у Нины Сергеевны чутьё на такие вещи. Она по Лериному лицу читает, как по экрану телефона.
— Сергей, ты слышал? — мама дышит часто. — Она от нас деньги прячет. Она нас обманывает.
— Я никого не обманываю, — Лера пытается говорить ровно. — Это мои деньги. Я их заработала.
— Ты бы без нас и работать не смогла, — сразу говорит отец. — Кто тебя возит? Кто тебя встречает? Кто тебя по врачам водил?
И вот опять. Этот список, который у них как молитва. «Возили, водили, спасали». Как будто Лера подписала пожизненный контракт.
— Пап, — Лера слышит, как у неё голос дрожит, и ей противно от этого. — Я хожу сама. Я езжу сама. Я сама добираюсь до колледжа.
— До колледжа добираешься, потому что мы рядом, — отрезает мама. — А Москва — это другое. Там тебя растопчут.
— Кто? — Лера поднимает глаза. — Кто меня растопчет?
Мама открывает рот, но не отвечает. Она любит говорить страшно, а конкретику не переносит.
Отец, не повышая голоса:
— Не умничай. Тебе двадцать, а мозгов как у ребёнка. Всё. Вопрос закрыт.
Лера чувствует, как хочется ударить ладонью по сиденью, но держится. Она думает о Паше — и от этого чуть легче.
— Я с Пашей поеду, — говорит она.
Мама резко выпрямляется.
— С каким Пашей? С тем, который тебе пишет?
— Да.
— Ты вообще соображаешь? — мама уже почти кричит. — Тебя подберут и увезут, как дурочку! А потом вернёшься к нам с животом и чемоданом, и мы будем виноваты.
Лера прикусывает щёку изнутри до солёного. Мама любит ставить в одну линию: «уедешь — погибнешь — вернёшься — мы спасём».
Отец бросает, как между делом:
— И этот твой Паша… ему что надо? Он видит, что ты не такая. Ему удобно.
Лера смотрит на его затылок и вдруг понимает: они правда верят, что она «не такая». Им удобно так думать. Им даже страшно подумать иначе — потому что тогда всё, что они делали двадцать лет, окажется не заботой.
Паша ждёт Леру у выхода из торгового центра — там они обычно встречаются, потому что людно и есть скамейка на первом этаже. Лера подходит, и он сразу видит по ней.
— Ты чего такая? — спрашивает он. — Опять дома?
— На вокзале, — говорит Лера. — Меня оттащили от кассы. Прямо при людях.
Паша смотрит на неё, и у него лицо становится упрямое, как у человека, который сейчас скажет неприятное, но нужное.
— Слушай, Лер. Я не лезу в вашу семью. Но ты сама-то как? Ты правда думаешь, что без них не можешь?
Лера открывает рот — и не знает, что ответить. Она привыкла говорить «да». Так легче. Так меньше скандалов.
— Они говорят, что я слабая, — выдавливает она.
Паша кивает, будто давно это слышит, только не от неё.
— Я видел, как ты по лестнице к моей общаге поднимаешься, — говорит он. — Ты ругаешься на ступеньки, но поднимаешься. Я видел, как ты тащишь пакеты из магазина, когда мы вместе закупаемся. Ты не разваливаешься.
Лера глотает. Она вспоминает, как мама всегда отбирает у неё сумки: «Не надрывайся». И как Лера сначала радовалась — забота. А потом это стало клеткой.
— Мне страшно, — честно говорит она.
— Страшно — нормально, — отвечает Паша. — Ненормально, что тебе двадцать, а билет купить нельзя без разрешения.
Лера хмыкает.
— Ты это моим скажи. Они тебя за порог выставят.
Паша чуть улыбается — это его привычка: улыбаться не чтобы пошутить, а чтобы не сорваться.
— Я не к ним пришёл жить, — говорит он. — Я к тебе.
Лера смотрит на него и чувствует, как внутри шевелится что-то. Не уверенность, нет. Злость. Тёплая злость на то, что её двадцать лет учили бояться.
— Мне надо доказательство, — вдруг говорит она. — Хоть что-нибудь. Они всё время повторяют про «роддом» и «тяжёлое». Я даже не знаю, что на самом деле было.
— Ищи, — кивает Паша. — Документы какие-то. Должно же быть написано.
— У нас дома всё у мамы. Папки, конверты. Она их никому не даёт.
— А ты возьми, — спокойно говорит Паша. — Ты не чужая.
Лера кивает. Но внутри уже знает: дома это будет война.
Она заходит в квартиру — мама сразу выглядывает из коридора, как будто стояла у двери.
— Где была? — спрашивает Нина Сергеевна.
— У Паши, — отвечает Лера.
— Конечно, — мама делает вид, что ей всё равно, но голос выдаёт. — А я тут с твоими документами разбираюсь. Диплом, аттестат. Всё у меня. Чтобы не потеряла.
Лера останавливается. Внутри как будто щёлкает.
— Зачем ты разбираешься? — спрашивает она. — Я тебя просила?
— Ты бы сама не справилась, — спокойно говорит мама. — Знаешь же, какая ты рассеянная.
Лера молча проходит в комнату. Не идёт на кухню, не разувается. Открывает шкаф, где мама хранит «важное». Нина Сергеевна мгновенно оказывается рядом.
— Ты куда полезла? — голос уже другой.
— Мне нужен мой аттестат, — говорит Лера. — И паспортные копии.
— Зачем? — мама кладёт ладонь на дверцу шкафа. — Что ты задумала?
Лера смотрит на её руку — на ногти с облупившимся лаком, на обручальное кольцо. Мама не держит крепко. Она просто перекрывает. Как всегда: я рядом — значит, нельзя.
— Отойди, — говорит Лера.
— Ты со мной так не разговариваешь. Сергей!
Лера резко открывает дверцу. Мама отдёргивает руку, будто обожглась.
Внутри — папки, конверты, бумаги. Лера вытаскивает толстый альбом, тот самый, который мама иногда показывает гостям: «Вот наша Лерочка маленькая». Альбом тяжёлый, страницы плотные, с жёлтыми пятнами по краям.
— Ты что делаешь? — мама уже почти визжит. — Положи на место!
Лера листает. Фото, подписи маминым округлым почерком: «первый зуб», «первые шаги», «первый раз на горшке». И между страницами вдруг выпадает сложенный вчетверо лист. Старый, пожелтевший, с синей печатью.
Лера ловит его на лету, и сердце бьётся так, что она слышит кровь в ушах.
Мама замолкает. Вот это — страшнее крика.
— Дай сюда, — тихо говорит Нина Сергеевна.
— Что это? — Лера разворачивает лист. Руки мокрые, бумага липнет к пальцам.
Там написано простыми словами. Не про «ужас» и «тяжёлое». Там другое. Что ребёнок в целом здоров, что имеется незначительная деформация стопы, рекомендован курс процедур в младенчестве, прогноз благоприятный. Подпись врача, дата — двадцать лет назад.
Лера читает два раза. Потом третий. Ждёт, что мелким шрифтом где-то будет «инвалид». Нет.
— Это что? — поднимает глаза на маму.
Мама делает шаг назад.
— Это старое. Не выдумывай, — говорит она. — Ты там ничего не понимаешь.
— Я понимаю, — Лера держит лист двумя руками, чтобы не порвать. — Тут не написано, что я «не такая». Не написано, что мне нельзя уезжать. Тут написано, что надо было делать процедуры в младенчестве — и всё.
— Сергей! — мама кричит в коридор.
Отец входит быстро, как по вызову. Смотрит на маму, на Леру, на лист.
— Что опять?
Лера протягивает ему бумагу.
— Пап, это правда?
Отец берёт, читает. Лицо у него становится чужим. Не злым. Скучным, как у человека, которого застали за враньём и который решил не оправдываться.
— И что? — говорит он наконец. — Ты сейчас устроишь допрос по бумажке? Ты не помнишь, что было. Мы помним.
— Вы помните так, как вам удобно, — у Леры голос срывается. — Вы мне двадцать лет говорите, что я почти инвалид. Вы меня везде возите, как посылку. Вы мне друзей выбираете. А тут…
— Тут ты нашла бумажку и решила, что умнее нас, — отец возвращает лист, как ненужный чек. — Лера, взрослей.
Мама вдруг садится на край дивана, будто ноги не держат. И говорит быстро, без пауз, как будто репетировала это внутри годами:
— Ты не понимаешь, как это было. Мы молодые тогда. Денег нет. Отец на вахтах, я одна. Ты кричишь ночами, нога эта… — запинается. — Я боялась, что тебя заберут. Что в больнице сделают хуже. Я боялась.
— И поэтому ты решила держать меня рядом всю жизнь? — Лера слышит, как у неё голос становится ниже. — Это твоя логика?
Отец:
— Не смей с матерью так. Она ночами не спала.
— А я просила? — Лера пугается собственной фразы. Но остановиться уже не может. — Я не просила делать из меня беспомощную.
Мама резко поднимает голову.
— А ты не слабая? Ты сама-то веришь в это?
Лера стоит и понимает: вот ловушка. Скажет «не слабая» — мама ответит: «тогда почему прихрамываешь». Скажет «слабая» — мама победит.
— Я обычная, — говорит Лера. — Просто хочу учиться там, где мне нужно.
Отец фыркает:
— Учиться. Там. А кто платить будет? Паша? Да он сам без копейки.
Лера молчит секунду. Достаёт телефон, открывает банковское приложение — тот самый тайный счёт — и показывает экран.
— Я работаю. У меня девяносто две тысячи.
Мама вскакивает.
— Ах ты… — даже не подбирает слово. — Ты от нас деньги прятала?
— Это мои деньги, — Лера говорит чётко. — Я их заработала. А зарплатную карту верните. Хватит «беречь».
Отец усмехается.
— Вчера «папа, можно», а сегодня «дай». Кто тебя научил?
— Жизнь, — отвечает Лера.
— Ты без нас пропадёшь! — кричит мама.
— Может быть, — спокойно говорит Лера, и сама удивляется этому спокойствию. — Но это будет моё.
Отец достаёт из ящика комода Лерину зарплатную карту. Не потому что согласен — потому что видит: сейчас будет громко, соседи услышат, а это ему противно.
— На, — говорит он. — Только потом не приползай.
Лера берёт карту, и ладони мокрые. Ждёт, что мама вырвет. Но мама стоит, прижав руки к груди, и смотрит так, будто Лера уже ушла.
— Паспорт и аттестат тоже, — говорит Лера.
— Прямо как нотариус, — отрезает мама. — На бумажки пошла.
Отец бросает ей конверт с документами.
— Забирай. И не устраивай шоу. Думаешь, ты одна такая умная? Москва таких быстро учит.
Лера не спорит. Спорить больше не о чем.
Она берёт маленький чемодан из кладовки. Чемодан старый, с выдвижной ручкой, ручка заедает. Лера дёргает — выскакивает с хрустом.
Мама идёт следом, как тень.
— Лер, — говорит она тише. — Ты же понимаешь, мы тебя любим.
Лера застёгивает молнию на чемодане.
— Любите. Только так, что мне дышать нельзя.
— Я тебя одна рожала, — мама говорит это как козырь, последний. — Отец на вахте был. Я одна в роддоме. Ты мне жизнь.
— А мне моя жизнь — где? — спрашивает Лера.
Отец стоит в коридоре, скрестив руки.
— Уезжай, — говорит он. — Только не делай из нас чудовищ. Мы тебя не били, не выгоняли. Ты в тепле росла.
Лера кивает. Не говорит «спасибо» и не говорит «вы виноваты». В голове одно: не сорваться, не начать оправдываться.
Документы — в карман куртки. Обе карты — в другой. Телефон — в руку.
— Я пошла, — говорит она.
— Куда пошла? — мама делает шаг вперёд. — Сергей, останови её.
Отец не двигается. Просто смотрит, как Лера берёт чемодан.
— Лера, — мама уже шепчет. — Ты же одна. Ты не знаешь ничего.
Лера смотрит на неё и видит не «кукловода», как сказала бы соседка Тамара. Видит женщину, которой страшно. Ей страшно не за Леру. Ей страшно остаться без роли.
— Узнаю, — говорит Лера. — По дороге.
На вокзале Лера держит билет в телефоне, паспорт — в кулаке, как будто кто-то может подбежать и отнять. Стоит в очереди на досмотр, чемодан катится с противным скрипом, ручка опять заедает, и Лера пинает его коленом.
Телефон звонит. На экране «Мама».
Лера не берёт. Через минуту — «Папа».
Берёт, потому что ей почему-то важно услышать его голос — сейчас, в последний раз отсюда.
— Лера, — говорит отец ровно. — Ты где?
— На вокзале.
— Возвращайся. Ты уже всем нервы потрепала. Хватит.
— Не возвращаюсь, — отвечает Лера.
Отец молчит секунду. Потом говорит тихо, почти спокойно, и от этого у Леры мороз по спине:
— Ты думаешь, ты такая самостоятельная. А если что случится — виноваты мы.
— Пап, — Лера говорит и сама слышит, что не плачет. — Я не вещь. Я человек.
Отец резко выдыхает.
— Ладно. Делай как хочешь.
Связь обрывается.
Лера проходит досмотр. Показывает паспорт — руки уже почти не трясутся. Чемодан подпрыгивает на стыках плитки, колёсико одно заедает, чемодан тянет влево, и Лера подправляет его ногой — той самой, про которую мама двадцать лет говорила «не надрывайся».
Она подходит к вагону. Поднимает чемодан на ступеньку — не красиво, не легко, но сама. Берётся за поручень. Ставит ногу на следующую ступеньку. Ручка чемодана снова заедает, Лера злится, дёргает — но не бросает.
Втягивает чемодан внутрь и идёт по узкому проходу, прижав документы к груди.