Три купюры по пять тысяч лежали на клеёнчатом столе, и Наде казалось, что от них пахнет чем-то кислым — может, страхом, может, стыдом. Пальцы сжимали ручку кружки так, что побелели костяшки. Смотреть в глаза Людмиле Петровне она не могла.
— Даже не представляю, как у вас руки дрожат, когда эти люди звонят, — заголосила свекровь. — Они же не шутили, вашу квартиру сожгут, если не вернём долг.
— А почему не в полицию? — проговорила Надя.
— Да ты что, с ума сошла? — Людмила Петровна схватилась за голову. — Пойдёшь туда — вообще всех подставишь. Они ж не просто так, у них везде свои люди.
Надя кивнула, положила деньги на стол и вышла на лестничную площадку. Прислонилась к стене, закрыла глаза.
Пять лет. Пять лет они с Костей каждый месяц передавали свекрови десять, пятнадцать, иногда двадцать тысяч на этот проклятый карточный долг. Умерший свёкор, оказывается, «оставил наследство» — триста семьдесят пять тысяч рублей проигрыша каким-то мутным людям. И Людмила Петровна плакала, рассказывала, что «бандиты» её караулят у подъезда, пугала пожаром, угрозами.
А сколько всего ушло за эти годы — помимо ежемесячных платежей. Продали машину Кости — «Хёндай» семилетний, выручили сто двадцать тысяч. Продали стенку Костиной бабушки, которую Надя переделывала для детской. Отдали мамино кольцо — единственную память о ней. Ещё тысяч двести набралось разовыми суммами, когда Людмила Петровна звонила среди ночи:
— Ещё тридцать тысяч нужно срочно. Они завтра приезжают. Не отдадим — всё, конец.
Надя брала займы под бешеные проценты, Костя подрабатывал на выходных грузчиком, хотя после офиса еле стоял на ногах. Дочка Олеся спрашивала:
— Мама, почему мы теперь не ездим летом к бабушке на дачу?
— Дачу бабушка продала, солнышко. Из-за долгов.
— А почему телефон мне новый не купили? У всех в классе уже есть.
— Потом купим.
Костя пришёл с работы поздно, бросил куртку на диван, прошёл на кухню. Лицо серое, под глазами тени.
— Надь, хватит уже. Пойду в полицию. Больше не могу.
— Нельзя, — механически повторила она. — Твоя мать говорит — нельзя.
— Мать! — он стукнул ладонью по столу. — Она пять лет тянет с нас деньги, а мы как послушные несём и несём. Ты подумай, сколько уже вообще отдали?
— Не считала.
— А я прикинул. Миллион двести, грубо говоря. Миллион двести, Надь. А долг был триста семьдесят пять — и то по её словам.
— Может, проценты набежали?
— Какие проценты? Она же говорит — передаёт тому самому бандиту, дяде Вове.
Надя сжала ладони. Дядя Вова. Этого человека она ни разу не видела, только слышала от Людмилы Петровны его имя — с придыханием, полушёпотом, как имя человека, от которого зависит их жизнь.
— Костя, пойми, если мы не будем платить... — начала она.
— Что? Сожгут квартиру? — он потёр лицо руками. — Тогда зачем тянуть? Пусть жгут.
— Не говори так.
Они замолчали. За стенкой Олеся включила музыку — что-то детское, весёлое. Девочке скоро одиннадцать, она уже спрашивает про модные кроссовки, про лагерь. А им нечего ей дать. Только эти вечные долги.
В следующий вторник Костя вышел из офиса пораньше, решил зайти в «Магнит» за хлебом и молоком. Стоял у холодильника, выбирал кефир подешевле — тот, что по акции, с жёлтым ценником, — когда услышал знакомый голос:
— Ой, Володь, возьми два пакета, одного мне не хватит на неделю.
Костя обернулся. У противоположной стены, в секции с молочным, стояла пара — полная женщина в синей куртке и мужчина лет шестидесяти с седой щетиной.
Мужчина. Тот самый дядя Вова.
Костя узнал его сразу. Три года назад Людмила Петровна «случайно» указала ему на улице человека, которому они якобы платят. Невысокий, в спортивных штанах, безобидный с виду мужик из соседнего подъезда. Мать говорила тогда шёпотом:
— Видишь? Вон он идёт. Только не смотри в его сторону, Костик, не привлекай внимание.
А сейчас «бандит» выбирал кефир.
Костя шагнул ближе, притворился, что изучает йогурты. Сердце колотилось. Он слушал.
— Слушай, давай ещё творог возьмём, — говорила женщина. — На сырники.
— Бери, бери, — добродушно кивнул дядя Вова. — Только давай без добавок, чистый.
Обычный разговор. Никаких «стрелок», угроз, мрачных взглядов. Пенсионер с пакетом молока.
Костя подождал, пока пара отошла к кассе, и двинулся следом. Руки тряслись, во рту пересохло. Он догнал их у выхода.
— Извините, — проговорил он. — Владимир Фёдорович?
Дядя Вова обернулся, прищурился.
— Да. А ты кто?
— Я Костя. Сын Людмилы Петровны Зайцевой.
— А, Людмилы? — лицо мужчины просветлело. — Здорово. Чего хотел?
— Можно с вами поговорить? — Костя оглянулся на женщину. — Наедине.
— Галь, иди домой, я сейчас догоню, — сказал дядя Вова жене, и та ушла с пакетами.
Они вышли на улицу. Дядя Вова закурил, Костя сжал кулаки в карманах.
— Слушайте, — начал он. — Про долг. Отца моего. Мы пять лет платим, уже больше миллиона отдали. Когда это закончится?
Дядя Вова затянулся, выпустил дым, посмотрел на Костю с недоумением.
— Какой долг?
— Ну как же, — Костя почувствовал, что земля уходит из-под ног. — Карточный. Мать говорит, что отец вам проиграл триста семьдесят пять тысяч. Вы требуете возврат, угрожаете поджечь квартиру.
Дядя Вова помолчал. Потом засмеялся — негромко, с недоверием.
— Ты чего такое говоришь, парень? — он махнул рукой. — Какие карты? Я с твоим отцом только здоровались. Он давно умер, царствие ему небесное. Я вообще в карты лет двадцать не играл, жена не разрешает.
Костя стоял, не в силах пошевелиться.
— То есть... никакого долга нет?
— Да откуда ему взяться? — дядя Вова затушил сигарету. — Ты что, мать тебе про меня это рассказывала?
— Она говорила, что передаёт вам деньги.
— Ерунда какая-то, — покачал головой мужчина. — Слушай, я вот что тебе скажу. Года три назад твоя мать у меня дачу купила. В Раздолье, на нашей улице. Двадцать соток, дом щитовой. Сто восемьдесят тысяч отдала, я ещё удивился — откуда у неё деньги. Говорит, сын бизнесом занялся, помогает. Ну, я и поверил.
Костя почувствовал, как перехватило дыхание. Мать продала старую дачу — ту, куда они ездили с Олесей каждое лето, — якобы в счёт долга. А потом купила новую. На их деньги.
— Дача? Какая дача?
— В Раздолье, говорю же. Недалеко от автовокзала. Она там каждое лето живёт, ремонт делает. В прошлом году вообще веранду пристроила, Рустама-строителя нанимала, он за тридцать тысяч работал. Я проезжал мимо, видел.
Дядя Вова посмотрел на Костю внимательно.
— Ты это — иди поговори с матерью. Что-то тут нечисто.
Костя сидел на лавочке у торгового центра и смотрел в телефон. Руки не слушались. Набрал «Раздолье дачи», нашёл посёлок на карте — пятнадцать километров от города. Потом ввёл в поиске «Зайцева Людмила Петровна Раздолье» — ничего. Ввёл просто адрес — нашёл группу дачников в соцсети, попросил фотографии домов на той улице. Через двадцать минут ему прислали. Среди них — щитовой дом с новенькой верандой и табличкой «Зайцевы».
Надя позвонила вечером.
— Костя, где ты?
— Еду к матери.
— Сейчас? Уже девять вечера.
— Сейчас.
Он поднялся на третий этаж, нажал на звонок. Людмила Петровна открыла в халате, удивилась.
— Костик, что случилось?
Он прошёл в комнату, не снимая куртки. На столе — ноутбук, открыты фотографии. Он наклонился. Веранда. Клумбы. Новый забор.
— Это что?
Людмила Петровна побледнела.
— Откуда ты... кто тебе... — она схватилась за спинку стула.
— Я с дядей Вовой сегодня разговаривал, — проговорил Костя. — С тем самым бандитом, которому мы пять лет несли деньги. Оказывается, никакого долга не было. Зато была дача. За сто восемьдесят тысяч. Новая дача, мам. Взамен той, старой, которую ты «из-за долгов» продала.
Людмила Петровна села, закрыла лицо руками.
— Костенька, ты не понимаешь...
— Что я не понимаю?
— Дима, брат твой младший, он же у нас неприспособленный, — заговорила она быстро, сбивчиво. — Ему помогать надо. Он работу толком найти не может, у него свои долги. А ты сильный, ты справишься. Вы с Надей молодые, здоровые, заработаете ещё.
— Дима? — Костя почувствовал, как внутри всё леденеет. — Ты на него деньги тратила?
— Ну не только на него. Дача — для всех нас, для семьи. Потом Димка там жить будет, у него же своего угла нет.
Костя открыл шкаф в прихожей. Увидел коробки с инструментами, новую бензопилу, ценник ещё висел — двенадцать тысяч.
— Это тоже для Димы?
— Костик, не злись, пожалуйста, — заплакала Людмила Петровна. — Я же мать, я обоих люблю. Просто ты всегда был крепче, умнее. А Дима слабый, ему больше внимания нужно.
Костя прошёл на кухню, выдвинул ящик стола. Там лежали документы — договор купли-продажи дачи, чеки на стройматериалы, квитанции. Всё на имя Людмилы Петровны и Дмитрия Зайцева. Он вытащил пачку, пролистал. Веранда — тридцать тысяч. Забор — двадцать две. Сарай — пятнадцать.
— Ты понимаешь, сколько мы тебе отдали? — он повернулся к матери. — Миллион двести тысяч, мать. Мы машину продали. Кольцо Надино. Мебель. Влезли в займы. Моя дочь ходит в обносках, потому что нам не на что купить ей нормальную одежду.
— Но ты же выкрутишься, — прошептала Людмила Петровна. — Ты всегда выкручивался.
— А Дима?
— Он не может. Он другой.
Костя стоял и смотрел на мать. Она сидела, маленькая, съёжившаяся, в дешёвом халате. И в этот момент он понял — ничего не изменится. Она не признает вины. Она будет до конца жизни считать, что права. Что младший сын важнее. Что так можно.
— Мне машина нужна, — сказал он. — Ту «Хёндай» мы продали за сто двадцать. Верни мне сто двадцать. Или отдай машину Димы.
— У него своя есть.
— Какая?
— «Лада Гранта». Два года назад купила, в кредит. Но я плачу.
Костя усмехнулся. Сухо, без тени улыбки.
— Значит, так. Я забираю ключи от этой «Лады». Всё. Больше ни копейки от нас не получишь. И можешь забыть, что у тебя есть старший сын.
— Костенька! — Людмила Петровна вскочила. — Ты не можешь! Я мать!
— Мать, которая пять лет обманывала одного сына, чтобы содержать другого. Это не материнство. Это выбор.
Он взял ключи от машины со стола в прихожей, развернулся и вышел. За спиной услышал:
— Димка слабый, ему нужна помощь! Ты справишься, а он нет!
Дверь закрылась. На лестничной площадке было тихо.
Дома Надя сидела на диване, Олеся уже спала. Костя положил ключи на стол.
— Это от «Лады». Той, что мать купила Димке. На наши деньги.
Надя подняла глаза.
— Что?
Он рассказал. Коротко, без лишних слов. Про дядю Вову в «Магните», про дачу в Раздолье, веранду, Диму, бензопилу за двенадцать тысяч. Про миллион двести, которые пять лет уходили не на погашение карточного долга, а на обустройство младшего сына.
Надя слушала молча. Потом встала, подошла к окну. Долго стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу.
— Значит, всё это время... — она замолчала. — Никакого долга не было?
— Не было.
Тишина.
— А дальше что? — спросила Надя.
— Дальше — ноль, — ответил Костя. — Мать для меня больше не существует. Димку не трогаю — он, может, и не знал. Но ей — ни слова, ни копейки, ни встречи.
Надя кивнула. Вернулась на диван, обхватила колени руками.
— Страшно.
— Мне тоже.
— Костя, а мы выкарабкаемся?
Он посмотрел на неё. Бледная, исхудавшая, в старой кофте, которую носила ещё до свадьбы. Пять лет она молчала, работала, брала займы и ни разу не сказала «хватит». Потому что верила ему. Потому что боялась — если начнёт задавать вопросы, семья развалится.
— Выкарабкаемся, — сказал он. — Продадим «Ладу», закроем часть займов. Устроюсь на вторую подработку, ты тоже что-нибудь найдёшь. Олесе через пару лет купим нормальный телефон. И в лагерь отправим. Медленно, но выкарабкаемся.
Надя улыбнулась — слабо, но всё-таки.
— Тогда пойду чай поставлю.
Она ушла на кухню. Костя сел на диван, откинулся на спинку. За окном шумели машины, горели фонари.
Впервые за пять лет он чувствовал, что может дышать.