Лёша засунул голову в пакет с продуктами и втянул носом воздух. Замер. Втянул ещё раз — медленно, с закрытыми глазами, как сапёр над проводами.
— Что ты делаешь? — спросила Марина, оборачиваясь от плиты.
— Проверяю, — серьёзно ответил муж. — Не пахнет ли там чем-нибудь.
— Алёша, это хлеб, — устало сказала она. — Обычный хлеб из магазина.
— А вдруг? Ты же знаешь, у Владика аллергия на всё. — Он отставил пакет подальше, на самый край стола. — Мама говорила, что нельзя даже запахи.
Марина положила половник и потёрла виски. Свекровь. Вечная, неизбежная тема свекрови.
— Ладно, — сказала она. — Сейчас помою руки и пойду проверю Владика.
Мальчик сидел на диване в комнате, обложенный гладкими пластиковыми игрушками. Мягких не было — ни одного плюшевого зайца, ни медведя. Книжек бумажных тоже. Свекровь Валентина Петровна говорила, что это всё пылесборники, а Владику нельзя пыль. Стены голые. На подоконнике — ничего, даже цветка.
— Ма-ам, — заныл сын. — Хочу к Артёму в гости.
— Нельзя, солнышко, — автоматически ответила Марина. — Там животные.
— Какие животные? У них кролик.
— Ну вот видишь. Аллергия будет.
— А я хочу кролика, — надулся Владик.
Марина села рядом, провела рукой по волосам сына. Тёплый лоб, сухая кожа. Никаких высыпаний. Чистая, гладкая кожа. Она вспомнила, как три года назад врачи в больнице ставили диагноз — атопический дерматит. Владику тогда было два. Щёки красные, шершавые, ручки в расчёсах. Он плакал ночами, тёрся лицом о подушку. Страшно было смотреть.
Валентина Петровна тогда сразу взяла всё в свои руки. Она раньше санитаркой в поликлинике работала — тридцать лет полы мыла, каталки возила, — но считала себя специалистом. Насмотрелась, наслушалась, нахваталась слов.
— Вы ничего не понимаете, — говорила она тогда. — Это на всю жизнь. Надо режим строгий. Я с вами жить буду, чтобы контролировать.
И переехала. Вот уже три года как.
С тех пор Марина мыла полы два раза в день. Средство для мытья — специальное, гипоаллергенное, пятьсот рублей за бутылку. Стиральный порошок — восемьсот. Продукты — только по списку, который составила Валентина Петровна от руки, на тетрадном листе, и прикрепила магнитом к холодильнику. Никаких сладостей. Никаких ярких фруктов. Никаких молочных продуктов, кроме кефира определённой марки.
Владик не ходил в детский сад. Свекровь объяснила, что там инфекции, микробы, дети едят всё подряд — это опасно. Марина сидела дома, ушла с работы. Денег хватало впритык: Лёша работал менеджером в строительной фирме, получал тридцать пять тысяч. Из них пятнадцать уходило на специальные средства и продукты по списку.
— Валентина Петровна, может, нам к врачу съездить? — робко предложила Марина за ужином. — Проверить, как там у Владика дела?
— Зачем? — свекровь подняла глаза от тарелки. — Я сама вижу. У него ремиссия, потому что я слежу. Расслабитесь — и сразу отёк Квинке.
— Но врачи говорили, что дети часто перерастают…
— Враки это всё, — отмахнулась Валентина Петровна. — Я тридцать лет в медицине, знаю, что говорю. Владику нельзя никуда, нельзя ничего. Только так и живём.
Лёша молча ел гречку с куриной грудкой. Это было каждый вечер. Гречка, куриная грудка, кефир. Марина уже забыла вкус нормальной еды — борща, котлет, блинов. Иногда ей снились пельмени.
— Мам, — начал Лёша неуверенно. — Может, правда стоит проконсультироваться?
— Алёшенька, — голос свекрови стал мягким, обволакивающим. — Я же о внуке забочусь. О тебе в детстве так же заботилась, помнишь? Ты же выжил. Вот и Владик выживет, если слушаться будете.
Марина стиснула зубы. Выжил. Как будто это не детство, а эвакуация.
В июне поехали на дачу к родителям Марины. Валентина Петровна согласилась неохотно.
— Там пыльно, жарко, комары, — бурчала она, собирая чемодан. — Но хоть воздух чище, чем в городе. Только смотрите за ним в оба.
На даче Владик ожил. Бегал по участку, кричал, смеялся, споткнулся о грядку и даже не заплакал — вскочил и побежал дальше. Марина стояла на крыльце и не могла вспомнить, когда в последний раз видела его таким. Соседка тётя Люда заглядывала через забор, приносила клубнику в миске.
— Угощайтесь, — говорила она. — Своя, с грядки, чистая.
— Нам нельзя, — привычно отказывалась Марина. — Аллергия у ребёнка.
— Да ладно, — махала рукой тётя Люда. — У моего внука тоже была. Прошло всё к пяти годам. Как рукой сняло.
На третий день Марина заметила, что Владик исчезает куда-то ближе к вечеру. Позвала — не отзывается. Проверила комнату, участок — пусто. Проследила. Мальчик пролезал в дырку в заборе и бежал к соседям. Там, на крыльце, на старом полотенце сидела рыжая кошка. Владик гладил её двумя руками, прижимался щекой к шерсти, смеялся, а тётя Люда давала ему клубнику прямо горстями. Ягоды текли по подбородку.
Марина стояла за яблоней и смотрела. Сердце колотилось так, что в ушах стучало. Сейчас начнётся — красные пятна, отёк, скорая, реанимация. Она уже достала телефон, палец завис над вызовом.
Но Владик просто ел ягоды, тискал кошку и выглядел совершенно здоровым. Щёки румяные от солнца, никаких высыпаний. Руки чистые, без единого пятнышка.
— Марин, ты чего за деревом стоишь? — окликнула её тётя Люда. — Иди сюда, чай попьём.
— Люда, а он у вас давно с кошкой? — спросила Марина, садясь на скамейку. Ноги плохо держали.
— Дня три уже. Я сначала хотела тебе сказать, потом думаю — зачем паниковать раньше времени. Смотрю: никаких высыпаний, румяный, носится как заведённый. Здоровый ребёнок, Марин.
— У него аллергия, — механически повторила Марина. Слова привычные, как молитва.
— Была, — мягко поправила тётя Люда. — Была в два года. А сейчас ему пять. Дети перерастают. Моя соседка — педиатр, она мне объясняла.
Марина посмотрела на сына. Он прижимал кошку к себе и что-то шептал ей на ухо. Кошка жмурилась и мурчала. Марина сглотнула и отвернулась, чтобы тётя Люда не увидела глаза.
Неделю после возвращения в город Марина думала. Ходила по квартире, смотрела на стерильные стены, на пластиковые игрушки, на список на холодильнике — тетрадный лист, исписанный крупным почерком свекрови. Вспоминала рыжую кошку и клубничный сок на подбородке сына. И однажды утром решилась.
— Лёш, я Владика к врачу везу, — сказала она, застёгивая сыну куртку. — В частную клинику. Сделаем тесты на аллергию.
— Мама будет против, — тихо ответил муж. В голосе — не возражение, а привычный страх.
— А мы ей не скажем.
Валентина Петровна ушла на рынок. Марина вызвала такси. В клинике приняли быстро — будний день, утро, пустой коридор. Врач — молодая женщина с тёмными кругами под глазами — пролистала медицинскую карту, посмотрела на Владика, который крутился на стуле.
— Три года назад был дерматит? — уточнила она.
— Да, сильный.
— А сейчас? Какие проявления?
— Никаких, — честно ответила Марина. — Но нам сказали, что это ремиссия и нужно соблюдать строгую диету.
— Кто сказал?
— Свекровь. Она… в медицине работала.
Врач кивнула, ничего не спросив.
— Сделаем аллергопробы. Подождите минут сорок.
Результаты пришли быстро. Врач разложила листы на столе и повернула к Марине.
— Смотрите: лёгкая реакция на цитрусовые. Апельсины, мандарины — с осторожностью. Всё остальное — чисто. Никакой аллергии на пыль, шерсть, пыльцу. Молочные продукты — можно. Сладкое — можно, в разумных пределах.
— То есть… он здоров? — Марина смотрела на листы и не могла прочитать ни строчки. Буквы плыли.
— Он перерос. Это очень часто бывает. Атопический дерматит у малышей — не приговор. К пяти годам у большинства детей проходит. Но вы не были у аллерголога три года, судя по карте.
— Три года, — повторила Марина. — Да. Три года.
Владик сидел в коридоре и рассматривал плакат с котятами на стене. Показывал пальцем и смеялся.
Домой Марина вернулась с результатами в сумке. Валентина Петровна встретила на пороге — руки в боки, губы сжаты.
— Где были? — сразу спросила она. — Я волновалась. Владик должен днём отдыхать, а вы гуляете неизвестно где.
— Ездили к врачу, — Марина достала листы. — Вот результаты. Владик здоров. Аллергия прошла. Только на цитрусовые лёгкая реакция.
Свекровь взяла бумаги, пробежала глазами. Лицо окаменело. Пальцы, державшие лист, побелели.
— Ремиссия, — отчеканила она. — Временная ремиссия. Чуть расслабитесь — и всё вернётся. Отёк Квинке, удушье. Я таких детей видела.
— Валентина Петровна, — Марина говорила спокойно, хотя руки дрожали. — Врач сказала, что он перерос. Можно нормально жить. Ходить в садик, есть обычную еду, завести животное.
— Животное?! — свекровь побледнела. — Вы с ума сошли? Это опасно для жизни!
— Я видела, как он с кошкой играл на даче. Три дня подряд. Ничего не случилось.
— Что?! — Валентина Петровна схватилась за грудь. — Как вы могли допустить! Безответственная мать! Я три года жизнь положила, чтобы его уберечь, а вы всё перечёркиваете!
Марина молча ждала. Она знала: вечером придёт Лёша, и разговор продолжится. Она не знала только, на чьей он будет стороне.
Вечером свекровь плакала, кричала, размахивала руками. Лёша сидел за столом и молчал. Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно каменеет что-то — надежда, наверное.
— Я вас дисциплинировала! — выпалила Валентина Петровна. — Вы бы его чипсами кормили, в грязи держали! Я здоровье ему сберегла! И семью вашу сохранила, между прочим! А без присмотра вы бы давно разбежались!
Лёша поднял голову. Посмотрел на мать. Потом на Марину — долго, пристально. Потом на дверь детской, за которой Владик играл с пластиковой машинкой на пластиковом полу.
— Мам, — сказал он. Голос был тихий, но Марина услышала в нём что-то новое. — Ты о чём сейчас? О Владике? Или о себе?
— Я о семье, Алёшенька…
— Ты тридцать лет санитаркой работала, — сказал Лёша. — Это не делает тебя врачом. Ты знала, что кожа у него чистая. Видела, что нет никаких симптомов. Но продолжала всех пугать, потому что иначе зачем тебе тут жить.
Тишина. Валентина Петровна открыла рот — и закрыла.
— Я хотела как лучше, — наконец выдавила она. Голос сел.
— Может быть, — кивнул Лёша. — Но получилось — как всегда. Мам, тебе нужно вернуться к себе. Мы справимся сами.
— Ты меня выгоняешь? — не поверила Валентина Петровна. — Родную мать?
— Я прошу тебя уехать, — поправил Лёша. — Это разные вещи. Я помогу с переездом. Буду звонить. Но жить мы будем сами.
Свекровь ушла в комнату и закрыла дверь. Марина стояла у стены и не знала, что чувствует — облегчение, вину, страх. Всё сразу.
Валентина Петровна уехала через два дня. Молча собрала чемодан, молча села в такси. На пороге обернулась, хотела что-то сказать — но только махнула рукой и вышла.
Владик получил мороженое в тот же вечер. Настоящее, шоколадное. Сидел на диване, измазался от носа до подбородка, улыбался так, что Марина отвернулась к окну и несколько секунд просто дышала. В углу комнаты лежала куча новых игрушек — мягких, пушистых, с длинной шерстью. Пять штук, купленных утром в детском магазине. Владик хватал их по очереди, прижимал к лицу и хохотал.
— Мам, а кота когда? — спросил он, облизывая ложку.
— В субботу, — пообещала Марина. — Поедем в приют выбирать.
— Рыжего хочу. Как у тёти Люды.
— Посмотрим, — улыбнулась она. — Может, он сам тебя выберет.
Лёша сидел на кухне. Телефон пиликнул — сообщение от матери: «Вы ещё пожалеете». Он смотрел на экран несколько секунд. Потом удалил. Подумал — и заблокировал номер. Положил телефон экраном вниз.
Марина вышла на балкон. Июль. Жара. Город гудит внизу — машины, голоса, чья-то музыка из открытого окна. Квартира за спиной — бардак, после трёх лет стерильности она даже рада этому беспорядку. На полу фантик от мороженого. На диване — пятно от шоколада. Из комнаты — хохот Владика, воюющего с плюшевым медведем.
Лёша вышел на балкон, встал рядом. Помолчали.
— Справимся? — спросил он.
Марина посмотрела вниз. Во дворе мальчишки гоняли мяч. Скоро и Владик будет с ними бегать — в обычном дворе, в обычных кроссовках, перемазанный мороженым и травой.
— Справимся, — сказала она.