Когда Виктор Петрович сказал «собираемся», никто не стал задавать лишних вопросов.
Связь с дальним участком пропала в два ночи. Сначала подумали — рация глючит. Потом дизель встал. Потом медведь пришёл. Слишком много совпадений для одной ночи.
К пяти утра мы уже тряслись в старом вездеходе. Я, Палыч, Серёга и бригадир. Костю не взяли — молодой ещё. Он смотрел нам вслед так, будто хотел доказать, что не испугался. А может, и правда не испугался. Просто не понял ещё, куда приехал.
Дорога — условное слово. Колея среди снега и редких вешек. Фары выхватывают из темноты стволы, сугробы, иногда — следы. Палыч сидел спереди, молчал. Он вообще лишнего не говорит.
— До точки сорок минут, — бросил бригадир.
Серёга на заднем сиденье пытался шутить:
— Может, они просто уснули. Романтика, звёзды, тишина…
Никто не ответил.
Через двадцать минут мы увидели первое плохое — следы. Не звериные. Человеческие. И не в сторону базы.
Вездеход остановился.
— Глуши, — тихо сказал Палыч.
Мотор стих. Снова эта тишина. Только снег поскрипывает.
Мы вышли. Мороз сразу вцепился в лицо. Фонари прорезали темноту.
Следы были свежие. Двое шли быстро. Потом один начал сбиваться.
— Бежали, — сказал я.
Палыч кивнул.
— Или тащили что-то.
У меня внутри неприятно потянуло. Вариантов много. Ни один не нравился.
Мы решили идти по следу пешком. Вездеход дальше не пройдёт — сугробы глубже.
Шли молча. Дыхание рвётся, снег по колено. Через пару сотен метров нашли первое — рацию. Валялась в снегу, антенна сломана.
Серёга выругался.
— Они что, с ума сошли?
Бригадир поднял рацию, осмотрел.
— Не просто так бросили.
Следы дальше шли к старой просеке. Там когда-то была техника, сейчас — только обледеневшие балки и тёмные ямы.
И там мы их нашли.
Один сидел у поваленного ствола. Второй лежал рядом, укутанный курткой. Живые.
— Чего не выходите на связь?! — рявкнул бригадир, но в голосе уже слышалось облегчение.
Сидящий поднял голову. Глаза красные.
— Генератор на точке заглох. Пошли к запасной рации… А там…
Он замолчал.
— Что там? — спокойно спросил Палыч.
— Кто-то уже был.
Серёга хмыкнул:
— Медведь?
— Нет.
И он показал рукой на снег.
Мы посветили фонарями.
Следы. Но не звериные. И не наши. Старые, но отчётливые. Будто кто-то ходил здесь давно. И не раз.
— Тут никто не работает, — сказал я.
— Сейчас — нет, — ответил Палыч.
Второй парень зашевелился. Оказалось, он подвернул ногу, когда шли обратно. Поэтому и не успели.
— А рацию кто сломал? — спросил бригадир.
— Не знаю. Мы её оставили на столе в вагончике. Вернулись — она на снегу.
Серёга нервно усмехнулся:
— Тайга сама вышла на связь.
Никто не поддержал шутку.
Мы быстро собрали их, повели к вездеходу. Ногу зафиксировали, укутали. Парни живы — и это главное.
Но меня не отпускало другое.
Если на просеке кто-то был — кто?
Эта точка давно законсервирована. Старые балки, ржавая бочка, покосившийся вагончик. Туда никто не ездит. Даже Палыч.
— Бывает, — сказал он уже в машине, когда я спросил. — Люди здесь пропадали. Давно. Не все уехали домой.
— Ты сейчас серьёзно?
Он посмотрел в окно.
— Север память держит. Только не всегда показывает.
На базу вернулись к обеду. Костя выбежал встречать. В глазах — облегчение и что-то ещё. Наверное, понимание.
Вечером в столовой было тихо. Даже Серёга меньше говорил.
Бригадир коротко объявил:
— На просеку без разрешения не ходить.
И всё.
Ночью я снова вышел покурить. Лес стоял неподвижный. Но теперь я смотрел на него иначе.
Медведь — это понятно. Зверь.
Мороз — понятно. Стихия.
Поломка — техника.
А вот следы там, где не должно быть людей…
Гул дизеля снова шёл фоном. И в этом гуле будто прятался вопрос, на который никто не хотел отвечать.
Кажется, у этой вахты есть своя история. И она началась задолго до нашего приезда.
Если интересно, что было дальше на той просеке — оставайся.
Здесь не всё объясняется сразу.
Подпишись, чтобы не потерять.
Продолжение:
Предыдущая серия: