РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Зима в тот год пришла неожиданно. Ещё вчера моросил холодный дождь, размывая дороги в непролазную грязь, а сегодня утром земля схватилась первым ледком, а с неба посыпало мелкой крупой, которая к обеду превратилась в густой, пушистый снег. Он падал и падал, не переставая, укутывая поля, крыши, деревья в белое безмолвие.
Для Лилии эта зима началась с тяжёлого сердца.
После того случая в поле, когда бабьи языки разнесли сплетни по всей округе, она стала ещё молчаливее, ещё отстранённее.
На людях появлялась редко — только по делу, только когда без этого нельзя. А большую часть времени проводила дома, за вышиванием, за чтением, за разговорами с матерью.
— Ты чего сама не своя ходишь, дочка? — спрашивала Марфа, заглядывая ей в лицо. — Аль захворала?
— Здорова я, мама, — отвечала Лилия и улыбалась своей обычной задумчивой улыбкой. — Просто задумалась.
— О чём думать-то? — не отставала мать. — Жизнь идёт, молодость проходит. Вон Терентий каждый день заходит, справляется, помочь предлагает. А ты его как чучело какое встречаешь.
— Я его хорошо встречаю, — тихо возражала Лилия. — С уважением. Только ничего я к нему не чувствую. И не могу заставить себя.
Марфа вздыхала, качала головой, но не наседала. Знала — дочь упрямая, себе на уме. Если что решила — не переубедить.
Терентий приходил каждый день. Приносил то дров, то рыбы мороженой, то просто так — посидеть, поговорить.
Лилия принимала его подарки сдержанно, без той радости, на которую он надеялся.
Сидела напротив, слушала его рассказы про охоту, про работу, про деревенские новости, и только изредка вставляла слово.
— Лилия, — сказал он однажды, когда они остались вдвоём в горнице. — Ну сколько можно? Я ж вижу — ты мучаешься. Глаза у тебя грустные, спала плохо. Скажи мне, что случилось? Может, помочь чем?
— Ничем ты мне не поможешь, Терентий, — ответила она тихо. — Сама справлюсь.
— А может, я не помочь хочу, — он шагнул ближе, взял её за руку. — Может, я люблю тебя и жить без тебя не могу. А ты…
— А я не могу тебя полюбить, — перебила она, глядя прямо в глаза. — Не могу, Терентий. Хоть убей — не могу. Ты хороший, добрый, заботливый. Ты заслуживаешь счастья. Но не со мной.
Он отпустил её руку, отступил. В глазах его была такая боль, что у Лилии сердце сжалось.
— Из-за него? — спросил он глухо. — Из-за Широкова?
Лилия вздрогнула, побледнела.
— Что ты говоришь? — прошептала она. — Он чужой муж. У него жена.
— А ты думаешь, я не вижу? — усмехнулся Терентий горько. — Думаешь, я слепой? Он на тебя смотрит, как пёс голодный. И ты… ты на него так же смотришь, когда думаешь, что никто не видит.
— Неправда, — выдохнула Лилия, но щёки её залились краской.
— Правда, — твёрдо сказал Терентий. — Только ты себе в этом не признаёшься. А я… я устал ждать. Устал надеяться. Прощай, Лилия.
Он повернулся и вышел, не оглядываясь. А она осталась стоять посреди горницы, прижав руки к пылающим щекам, и чувствовала, как внутри всё рушится.
Он прав. Он всё видел. И она действительно смотрит на Пахома так, как не должна смотреть на чужого мужа.
И гнала эти мысли, и молилась, и плакала по ночам — а они возвращались. Снова и снова.
— Господи, прости меня, грешную, — прошептала она, опускаясь на колени перед иконой. — Убери это чувство. Оно не моё, не по праву. Не дай мне согрешить.
Но сердце не слушалось.
В доме Широковых было не легче. После того разговора с Нестором о внуках и после случая на поле Пахом стал сам не свой.
Работал как проклятый — с утра до ночи, в любую погоду.
Приходил затемно, валился на кровать и засыпал мёртвым сном. Агата лежала рядом, смотрела на его усталое лицо, на тёмные круги под глазами, и сердце её разрывалось от жалости и боли.
Она знала, что он не спит. Знала, что он притворяется. Знала, что думает о другой. И ничего не могла с этим поделать.
Однажды ночью, не выдержав, она села на кровати и зажгла лампаду. Пахом вздрогнул, открыл глаза.
— Ты чего? — спросил он хрипло.
— Поговорить надо, — сказала она тихо. — Всё равно не спишь.
Он сел, опёрся спиной о стену. В полумраке лицо его казалось высеченным из камня.
— Говори.
— Я уйти хочу, — выдохнула Агата. — К матери. Насовсем.
Он замер. Потом повернулся к ней, в глазах мелькнуло что-то — страх? боль? облегчение?
— Почему? — спросил он глухо.
— А ты не понимаешь? — она усмехнулась горько.
— Я тебе не нужна, Пахом. Ты меня терпишь, жалеешь, но не любишь. А я так не могу. Я лучше одна буду, чем с тобой — и без тебя.
— Агата…
— Не надо, — перебила она. — Я всё решила. Завтра поговорю с твоими родителями, соберу вещи и уйду. Ты свободен. Можешь к ней идти, к Лилии своей. Может, она тебя полюбит.
— Не говори так, — Пахом схватил её за руку. — Не смей. Ты моя жена. И я тебя не отпущу.
— А любить меня ты заставишь? — в голосе её зазвенели слёзы. — Сердцу не прикажешь, ты сам это знаешь. Вот и мне не прикажешь мучиться рядом с тобой. Отпусти, Пахом. Христа ради, отпусти.
Она вырвала руку, отвернулась, закрыла лицо ладонями. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.
Пахом смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она права. Он её мучает. Он не может дать ей того, чего она заслуживает — любви, счастья, настоящей семьи. А отпустить — значит признать своё поражение. И, может быть, навсегда потерять шанс на нормальную жизнь.
Но есть ли у него этот шанс? Сможет ли он когда-нибудь забыть Лилию?
— Агата, — позвал он тихо. — Не уходи. Я… я постараюсь. Честное слово, постараюсь. Не мучить тебя больше. Быть тебе мужем.
— Не надо, — качнула она головой, не оборачиваясь. — Не надо обещаний. Я им не верю.
Он обнял её со спины, прижал к себе.
— А ты поверь, — шепнул он. — Последний раз поверь. Если не получится — тогда уйдёшь. А сейчас… сейчас побудь со мной. Не оставляй одного.
Агата долго молчала. Потом повернулась, посмотрела на него — заплаканными глазами, с надеждой и страхом одновременно.
— Хорошо, — выдохнула она. — Последний раз. Но если ты опять…
— Не опять, — перебил он и поцеловал её.
В ту ночь он был с ней по-настоящему. Не из жалости, не из долга — а так, как муж с женой. И Агата надеялась, верила, молилась, что это начало новой жизни. Что он наконец выкинул из сердца ту, другую.
Но утром, когда она проснулась, Пахома рядом не было. Он ушёл на охоту с Агафоном, сказала Клавдия. Агата вздохнула с облегчением — может, и правда мужикам надо отвлечься, подышать воздухом, развеяться.
Она не знала, что Пахом с Агафоном поехали не просто на охоту. Что дорога их лежала через Сосновку, мимо дома Думовых. И что Пахом, проезжая мимо, замедлил шаг, вглядываясь в окна, за которыми мелькнула тень.
— Брось, — сказал Агафон, хлопая его по плечу. — Не трави душу. Поехали.
Пахом отвернулся, ударил пятками коня. Но образ — тёмный силуэт за стеклом, длинная коса, бледное лицо — остался с ним. И никакая охота, никакой морозный воздух не могли выстудить это из сердца.
Через неделю в Сосновке случилось событие, которое всколыхнуло всех. Терентий Тернов засватал девушку из соседней деревни — простую, работящую, некрасивую, но добрую и хозяйственную. Свадьбу назначили на Рождество.
— Одумался парень, — говорили бабы. — Понял, что Думову не пробить, и выбрал ту, которая будет его любить.
Лилия услышала эту новость от матери. Марфа пришла с колодца и, покосившись на дочь, сказала как бы между прочим:
— А Терентий-то наш женится. На Анисье из Заречья. Сваты уже были, дело сладили.
Лилия замерла на мгновение, потом кивнула.
— Хорошая девка Анисья, — сказала она спокойно. — Будет ему хорошей женой.
— А ты? — не выдержала Марфа. — Ты-то что, дочка? Век вековать будешь одна?
— Может, и одна, — тихо ответила Лилия. — Не всем же счастье.
Она ушла в свою горницу, села на кровать и долго сидела, глядя в одну точку. На душе было смутно — и жалко Терентия, и облегчение какое-то, и пустота. Он уходит. Уходит навсегда. И больше не будет этих ежедневных приходов, этих взглядов, этой надежды в его глазах.
Свобода. Но почему же так тоскливо?
Вечером того же дня, когда уже стемнело и мороз сковал лужи во дворе, в окно Лилии тихонько постучали. Она вздрогнула, подошла. За окном стоял Терентий.
— Выйди, — попросил он. — На пару слов.
Она оделась, вышла на крыльцо. Мороз обжёг лицо, но она не замечала.
— Ты слышала? — спросил он без предисловий.
— Слышала, — кивнула она. — Поздравляю.
— Не поздравляй, — горько усмехнулся он. — Я не от счастья женюсь. А от отчаяния. Потому что тебя мне не видать, как своих ушей. А жить одному — тоска. Вот и выбрал ту, которая согласна.
— Она хорошая, — тихо сказала Лилия. — Ты не пожалеешь.
— Это ты не пожалеешь? — вдруг спросил он, глядя ей в глаза. — Может, одумаешься? Последний раз прошу.
Лилия покачала головой.
— Не могу, Терентий. Прости.
Он постоял, глядя на неё. Потом развернулся и пошёл в темноту, не оглядываясь.
А Лилия смотрела ему вслед, и по щекам её текли слёзы — холодные, как этот зимний вечер.
В Широковке готовились к Рождеству.
Клавдия пекла пироги, Нестор привёз из города гостинцев, Агата помогала по хозяйству. Пахом работал во дворе, чинил сани, и вид у него был спокойный, даже довольный. Агата с надеждой смотрела на мужа — кажется, наладилось. Кажется, он забыл ту, другую. Кажется, у них начинается настоящая жизнь.
Она не знала, что в тот самый вечер, когда все спали, Пахом вышел во двор, оседлал коня и ускакал в ночь.
Он не знал, зачем едет. Не знал, что скажет. Просто не мог больше. Просто надо было увидеть. Просто поговорить. Хотя бы раз.
Конь мчался по заснеженной дороге, луна освещала путь, и в этом серебряном свете Пахом чувствовал себя почти счастливым. Он едет к ней. К той, что снится каждую ночь. К той, что стала его проклятием и его спасением.
Вот и Сосновка. Вот дом на краю, у леса. Тёмные окна, занесённое снегом крыльцо.
Пахом спрыгнул с коня, подошёл к калитке. Сердце колотилось так, что, казалось, на всю улицу слышно.
Он постучал. Тишина. Потом скрип половиц, шорох. Дверь открылась.
На пороге стояла Лилия. В белой рубахе до пят, с распущенными по плечам волосами, тёмными и тяжёлыми, как ночь. В лунном свете она казалась видением, русалкой, неземной.
— Ты? — выдохнула она. — Зачем?
— Не знаю, — ответил Пахом честно. — Не могу больше. Думаю о тебе днём и ночью. Спасу нет. Скажи хоть слово — прогони, и я уйду. Или…
Она смотрела на него. Долго, не отрываясь. В тёмных глазах её плескалось что-то — страх, надежда, отчаяние.
— Уходи, — сказала она тихо. — Уходи, Пахом. Ты чужой муж. У тебя жена. А я… я не хочу быть грешницей.
— А если я уйду от неё? — вырвалось у него. — Если брошу всё? Если приду к тебе — возьмёшь?
Лилия побледнела, отшатнулась.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей так говорить. Она тебя любит. Она хорошая. А я… я не разлучница. Уходи. Сейчас же уходи.
— Лилия…
— Уходи! — крикнула она и захлопнула дверь.
Пахом стоял перед закрытой дверью, глядя на тёмное окно. Потом медленно повернулся, сел на коня и поехал обратно.
Он не знал, что Лилия, закрыв дверь, сползла по косяку на пол и зарыдала в голос, зажимая рот рукой, чтоб не разбудить родителей. Не знал, что она тоже любит его. Так же отчаянно, так же безнадёжно. И что эта любовь — их общее проклятие.
В Широковку он вернулся под утро. Агата спала, но, услышав шаги, открыла глаза.
— Где был? — спросила она тихо.
— Конь захромал, — соврал он. — В кузницу ездил.
Она посмотрела на него долгим взглядом. И вдруг поняла — врёт. Опять врёт. И всё, что было в последние дни — снова обман, снова надежда, разбитая вдребезги.
Она отвернулась к стене и замерла. А Пахом лёг рядом, глядя в потолок, и думал о тёмных глазах, о белой рубахе, о захлопнувшейся двери.
Зима только начиналась. А впереди была вечность.
Утро после той ночи наступило хмурое, серое. Небо обложило тяжёлыми тучами, с утра повалил снег — густой, липкий, он валил хлопьями, залепляя окна, заметая дороги. В доме Широковых было тихо, только часы мерно тикали да потрескивали дрова в печи.
Агата не спала всю ночь. Лежала, отвернувшись к стене, и слушала, как Пахом ворочается рядом. Знала — не спит. Знала — думает о той, другой. И от этого знания внутри всё закипало, переворачивалось, но она молчала. Сил не было ни говорить, ни плакать, ни ругаться.
Утром Пахом встал затемно, оделся и ушёл во двор — чинить сани, хотя сани были давно починены.
Агата слышала, как хлопнула дверь, и только тогда позволила себе заплакать. Плакала тихо, в подушку, чтоб не слышала свекровь. Плакала от обиды, от бессилия, от любви, которая превратилась в пытку.
— Господи, — шептала она. — За что мне это? Чем я прогневала Тебя? Почему он её любит, а меня — нет?
Ответа не было. Только снег валил за окном, заметая следы, скрывая правду, укутывая землю в белое молчание.
К завтраку Агата вышла с красными глазами, но старалась улыбаться. Клавдия посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала. Только пододвинула поближе пироги и налила чаю погуще.
— Ешь, дочка, — сказала она ласково. — Силы нужны. Жизнь длинная.
Агата кивнула, отломила кусочек пирога, но в горло не лезло.
Пахом за стол не пришёл — сказал, что дел много, перекусит во дворе. Нестор нахмурился, но промолчал. Только буркнул что-то про то, что молодёжь нынче пошла — ни уважения, ни порядка.
— Ты, Агата, — обратился он к невестке, — не смотри, что он такой. Мужики они все дурные, пока баба умную голову им не приставит. Ты своё дело делай, а там и внуки появятся.
Агата вспыхнула, опустила глаза. Клавдия вздохнула тяжело.
— Не торопи ты их, Нестор, — сказала она мужу. — Всему своё время.
— Время-то временем, — проворчал тот. — А я жду.
В Сосновке в тот же день Лилия проснулась поздно. Всю ночь она проплакала, уткнувшись в подушку, и теперь голова гудела, глаза опухли. Мать заглянула в горницу, покачала головой.
— Заболела, что ли? — спросила она.
— Нет, мама, — ответила Лилия. — Просто не спалось.
— Из-за Терентия? — Марфа присела на край кровати. — Или из-за другого кого?
Лилия вздрогнула, но промолчала. Мать вздохнула.
— Гляди, дочка, не заигрывайся. Чужие мужики — это беда. С ними только горе хлебать.
— Я знаю, мама, — тихо ответила Лилия.
— А коли знаешь — чего тогда? — Марфа вглядывалась в лицо дочери. — Вижу я, как ты на этого Широкова смотришь. И он на тебя. Только он женатый, а ты девка честная. Не доведёт до добра это дело.
— Ничего нет, мама, — Лилия подняла на неё заплаканные глаза. — Ничего не было и не будет. Я не позволю.
— Ты-то не позволишь, а он? — Марфа покачала головой. — Мужики — они, знаешь, если что в голову вобьют, не остановишь. Берегись, дочка.
Она погладила Лилию по голове и вышла.
А Лилия осталась лежать, глядя в потолок, и думала о том, что мать права. Надо беречься. Надо гнать его от себя. Но как, если он снится каждую ночь? Если сердце замирает при одном воспоминании о его глазах?
Дни тянулись медленно, как больные. Пахом работал, не покладая рук, но работа не спасала. Образ Лилии преследовал его повсюду — и в поле, и во дворе, и в избе.
Он видел её в каждой тени, в каждом снежном вихре, в каждом отблеске лунного света.
Агата чувствовала это. Чувствовала кожей, каждой клеточкой. И молчала. Ждала. Надеялась.
Однажды вечером, когда они остались вдвоём, она подошла к нему, обняла со спины, прижалась щекой к широкой спине.
— Пахом, — прошептала она. — Скажи мне правду. Только правду, какой бы горькой она ни была. Ты её любишь?
Он замер. Долго молчал. Потом повернулся, посмотрел ей в глаза.
— Люблю, — выдохнул он. — Прости, Агата. Люблю. И ничего не могу с этим сделать.
Агата покачнулась, будто её ударили. Лицо побелело, губы задрожали.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо, что не врёшь.
Она отошла, села на лавку, обхватила плечи руками.
— И что теперь? — спросила она. — Что нам делать?
Пахом подошёл, сел рядом. Хотел обнять, но она отстранилась.
— Не надо, — сказала она. — Не трогай. Я сама.
Они долго сидели молча. За окном выла вьюга, заметала дороги, заметала следы, заметала их искалеченные души.
— Я не могу без тебя, Агата, — сказал наконец Пахом. — Ты моя жена. Ты мне дорога. Но и без неё не могу. Разрываюсь на части.
— А я? — тихо спросила она. — Я тоже разрываюсь. Только от того, что ты не мой. Никогда не был моим. И не будешь.
— Не говори так.
— А как говорить? — она повернулась к нему, и в глазах её стояли слёзы. — Правду говорить? Я тебя люблю, Пахом. Всем сердцем, всей душой. А ты… ты любишь другую. И мне от этого так больно, что жить не хочется.
— Агата…
— Нет, послушай, — перебила она. — Я всё понимаю. Сердцу не прикажешь. Но и жить так не могу. Дай мне время. Уйду я. К матери уйду. Поживу там, подумаю. А ты… ты делай что хочешь.
Пахом схватил её за руки.
— Не уходи, — выдохнул он. — Не бросай меня. Я без тебя пропаду.
— А с ней не пропадёшь? — горько усмехнулась Агата. — С ней, может, счастлив будешь.
— Не будет у меня с ней ничего, — покачал головой Пахом. — Она меня прогнала. Дверь закрыла. Не нужен я ей.
Агата посмотрела на него долгим взглядом. Потом вздохнула тяжело.
— Значит, будем мучиться вместе, — сказала она. — Ты — от неё, я — от тебя. Хороша семейка.
Она встала, поправила платок и вышла из горницы. А Пахом остался сидеть, глядя на огонь в печи, и думал о том, что жизнь его разбита. И не собрать уже.
На следующее утро Агата ушла к матери. Сказала, что соскучилась, поживёт немного, поможет по хозяйству.
Клавдия понимающе кивнула, Нестор нахмурился, но спорить не стал. Пахом молча запряг лошадь и отвёз её сам.
Ехали молча. Только снег скрипел под полозьями да ветер завывал в голых ветках. У дома Полуниных Агата вылезла из саней, взяла узелок.
— Прощай, Пахом, — сказала она тихо.
— Не прощай, — ответил он. — Я приеду. За тобой.
— Зачем? — она посмотрела на него устало. — Чтоб опять мучиться? Не надо. Живи как знаешь.
Она ушла, не оглядываясь. А он долго стоял у ворот, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как внутри всё вымерзает.
Вернувшись домой, Пахом заперся в своей горнице и напился. Впервые за долгое время.
Пил один, в темноте, глядя на пляшущие тени от лампадки. Пил и думал о том, что потерял всё. Агату, которая была ему верной женой. Лилию, которая стала его проклятием. Себя самого.
Клавдия подходила к двери, стучала, звала — он не отзывался. Нестор ругался, топал ногами, но тоже не мог достучаться.
— Оставьте его, — сказала Клавдия мужу. — Перебесится. Может, легче станет.
Но легче не становилось.
В Сосновке в те же дни Лилия ходила сама не своя. Работала, помогала матери, но мысли были далеко. Она вспоминала ту ночь, его глаза, его голос: «Если я уйду от неё — возьмёшь?» И свой ответ: «Уходи». И теперь мучилась — правильно ли поступила? Может, надо было рискнуть? Может, это судьба?
Но потом вспоминала Агату — её тихие глаза, её боль, её любовь. И понимала: нет. Нельзя рушить чужую семью. Нельзя быть разлучницей. Лучше уж век одной.
Терентий прислал приглашение на свадьбу. Лилия посмотрела на красивый листок с вензелями, вздохнула и отложила в сторону. Не пойдёт она. Нельзя ей туда. Там будет счастье, которое могло быть её, но не стало. И там будет он — Пахом.
Потому что Пахом дружок Агафона, а Агафон будет на свадьбе. Значит, и Пахом приедет. А она не выдержит ещё одной встречи.
— Мам, — сказала она вечером. — Я в город съезжу. К тётке. Погощу немного.
— Надолго? — удивилась Марфа.
— Не знаю. Может, до Рождества.
Марфа посмотрела на дочь внимательно и всё поняла.
— Езжай, — сказала она. — Может, и правда развеешься.
Лилия уехала на следующий же день. А в Сосновке остались только слухи да пересуды.
— Думова-то сбежала, — шушукались бабы. — Совесть заела. Потому что из-за неё у Широковых разлад.
— А может, к Терентию на свадьбу не захотела идти, чтоб сердце не рвать?
— А может, с Пахомом сговорилась и убежала?
Слухи росли, как снежный ком, обрастая небывалыми подробностями. Но правду не знал никто.
Рождество в тот год выдалось морозное, ясное. Звёзды горели на небе, как алмазы, снег скрипел под ногами, и воздух был такой чистый, что, казалось, можно разглядеть каждый ангельский волосок.
В Широковке накрыли богатый стол — с кутьёй, взваром, пирогами. Нестор, несмотря на хмурое настроение, старался быть гостеприимным. Пришли гости, среди них Агафон с Устиньей. Устинья была уже заметно округлившаяся, ходила важно, поглаживая живот, и сияла, как именинница.
— Скоро крестины справлять будем, — объявила она с гордостью. — Уже и имя придумали — ежели мальчик, то Петром назовём, в честь деда.
— Молодцы, — похвалил Нестор, но сам покосился на пустое место, где должна была сидеть Агата. — А у нас вон… тишина.
— Придёт Агата, — сказала Клавдия. — Обещала быть.
И правда, к вечеру Агата пришла. В новом платье, с румянцем на щеках, но глаза грустные. С Пахомом поздоровалась сухо, села подальше. Он смотрел на неё, и сердце щемило — виноват перед ней, кругом виноват.
За столом говорили о том о сём, но как-то напряжённо. Устинья пыталась шутить, но шутки не клеились. Агафон поглядывал на друга с тревогой. А Пахом пил — молча, много, не пьянея.
— А где Лилия Думова? — вдруг спросил кто-то из гостей. — Что-то не видать её давно.
— В городе она, у тётки, — ответил Агафон. — Гостит.
Пахом вздрогнул, поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — боль, тоска, надежда.
— Надолго? — спросил он глухо.
— А кто ж её знает, — пожал плечами Агафон. — Может, насовсем останется.
Пахом опустил глаза и больше не поднимал.
Агата смотрела на него и всё понимала. Даже здесь, за праздничным столом, он думает о ней. О той, которой нет рядом. И никогда не будет.
После ужина, когда гости разошлись, Агата подошла к Пахому.
— Я поговорить хочу, — сказала она тихо. — Выйдем.
Они вышли во двор. Мороз обжёг лица, но оба не замечали. Стояли друг против друга, и луна освещала их — молодых, красивых, но чужих.
— Я всё решила, — сказала Агата. — Возвращаться не буду. Останусь у матери. А ты… ты живи как хочешь.
— Агата…
— Нет, не перебивай. Я долго думала. Так нельзя. Нельзя мучить друг друга. Ты её любишь — иди к ней. А я… я отмучилась. Хватит.
— Она не примет меня, — глухо сказал Пахом. — Она прогнала.
— А ты попробуй ещё, — усмехнулась Агата горько. — Может, второй раз сжалится.
— А если нет?
— Тогда… тогда не знаю. Тогда живи один. Или другую найди. Но не меня.
Она повернулась и пошла к калитке. Пахом рванулся за ней, схватил за руку.
— Не уходи, — выдохнул он. — Я без тебя пропаду.
— Уже пропал, — ответила она, вырывая руку. — Давно пропал. С того самого дня, как увидел её.
Она ушла в темноту, скрипя снегом. А он остался стоять под луной, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри всё замерзает.
В городе, в маленьком домике на окраине, Лилия сидела у окна и смотрела на звёзды. Думала о доме, о матери, о Терентии, который сейчас, наверное, сидит за праздничным столом с молодой женой. И о нём — о Пахоме. О том, что никогда больше не увидит его зелёных глаз. И от этой мысли сердце разрывалось на части.
— Господи, — шептала она. — Дай мне сил забыть его. Выжечь из сердца эту любовь. Она не моя, чужая, грешная. Помоги.
Звезда упала с неба, прочертив яркую полосу и погаснув.
— Загадай желание, — сказала бы мать.
Но Лилия не загадывала. Потому что желание было одно — невозможное.
Месяц после Рождества тянулся для Пахома как каторга. Работа не спасала, водка не помогала, ночи превратились в пытку.
Он почти не спал — лежал, глядя в потолок, и перед глазами вставали то заплаканное лицо Агаты, то гордый профиль Лилии, то захлопнувшаяся дверь в морозной ночи.
Нестор ходил мрачнее тучи. Сноха ушла к матери, сын сам не свой, о внуках можно было забыть. Он пытался говорить с Пахомом, но тот отмалчивался или уходил. Клавдия вздыхала, ставила свечи в церкви, молилась за сына и за невестку.
— Сходи ты к ней, — уговаривала она Пахома. — Повинись. Попроси прощения. Агата девка добрая, отходчивая. Может, вернётся.
— Не вернётся, мам, — глухо отвечал Пахом. — Да и не надо. Ей без меня лучше.
— А тебе? — Клавдия смотрела на него с болью. — Тебе как?
— А мне всё едино.
Клавдия качала головой, но ничего не могла поделать.
Агата жила у матери и понемногу приходила в себя. Слёз стало меньше, боль притупилась, но не ушла. Она помогала по хозяйству, стирала, готовила, а в свободное время сидела у окна и смотрела на дорогу, ведущую в Широковку.
— Ты чего всё глядишь? — спрашивала мать. — Ждёшь его?
— Нет, — отвечала Агата. — Просто смотрю.
Но мать знала — ждёт. Надеется. Любит.
В городе Лилия устроилась помогать тётке в лавке. Работа отвлекала от мыслей, но не спасала от них. Днём она отпускала товар, взвешивала, считала деньги, улыбалась покупателям. А ночами лежала в маленькой комнатке и думала о нём. О зелёных глазах, о широких плечах, о голосе, который сказал: «Если я уйду от неё — возьмёшь?»
И гнала эти мысли. Гнала, как могла.
— Лилия, — сказала однажды тётка, заглядывая к ней. — Ты чего сама не своя? Аль захворала?
— Здорова я, тётя, — ответила Лилия. — Просто задумалась.
— О чём думать-то? — тётка присела рядом. — Молодая, красивая. Вон сколько парней в лавку ходит, всё на тебя заглядываются. Может, выбрать кого?
— Не хочу я никого, тётя, — тихо ответила Лилия.
— А чего хочешь?
Лилия промолчала. Чего она хочет? Того, чего быть не может. Того, что грех и стыд. Того, что разбило уже одну семью и может разбить её саму.
В конце января в Широковку пришло известие: Устинья родила мальчика. Крепкого, здорового, с чёрным чубчиком, как у Агафона. Агафон от счастья не знал, куда себя деть — бегал по деревне, созывал всех на крестины, хвастался сыном.
— Петром назвали! — кричал он. — В честь деда! Приходите, гулять будем!
Пахом пришёл на крестины. Не мог не прийти — дружок всё-таки. Агата тоже была — пришла с матерью, поздравить подругу. Увидев Пахома, побледнела, но виду не подала. Поздоровалась сухо, отошла к Устинье.
— Ты чего такая? — шепнула Устинья, держа на руках младенца. — Аль не рада меня видеть?
— Рада, — улыбнулась Агата через силу. — Очень рада. Сын у тебя красавец.
— А у тебя… — Устинья осеклась, вздохнула. — Ты, может, вернёшься к нему? Он ведь мучается. Я вижу.
— Пусть мучается, — жёстко ответила Агата. — Я тоже мучилась. Хватит.
Но сама украдкой поглядывала на Пахома. Он стоял у окна, пил, смотрел куда-то вдаль. Красивый, родной, чужой.
После крестин, когда гости разошлись, Пахом догнал Агату на улице.
— Агата, постой, — окликнул он.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Чего тебе?
— Поговорить надо. Последний раз.
— Говори.
— Я… — он запнулся, подбирая слова. — Я дурак, Агата. Кругом виноват перед тобой. Прости, если сможешь.
— Простила уже, — ответила она, не оборачиваясь. — Давно простила. Только легче от этого не стало.
— Вернись, — выдохнул он. — Прошу тебя, вернись. Я всё сделаю, что скажешь. Только будь со мной.
Агата медленно повернулась. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— А её ты забыл? — спросила тихо. — Лилию свою?
Пахом молчал. Не мог соврать.
— То-то, — усмехнулась Агата горько. — Не забыл. И не забудешь. А я… я не хочу быть второй. Не хочу, чтоб ты со мной был, а думал о другой. Прощай, Пахом.
Она ушла, оставив его стоять на морозе. А он смотрел ей вслед и чувствовал, как последняя надежда уходит вместе с ней.
В ту же ночь Пахом оседлал коня и поехал в город. Он не знал адреса, не знал, где искать. Просто ехал, надеясь на чудо.
Город встретил его огнями, шумом, суетой. Пахом метался по улицам, спрашивал у прохожих, заглядывал в лавки. И чудо случилось — на вторые сутки он нашёл её.
Лилия стояла за прилавком в маленькой лавке, отпускала товар. Увидев его, побледнела так, что покупательница испугалась.
— Что с вами, барышня? — спросила та.
— Ничего, — выдохнула Лилия. — Проходите, пожалуйста.
Когда покупательница ушла, Пахом шагнул к прилавку.
— Здравствуй, Лилия.
— Ты как… как нашёл? — прошептала она.
— Сердце привело, — ответил он просто. — Выйди. Поговорить надо.
Она вышла, накинув тулупчик. Стояли на морозе, смотрели друг на друга.
— Зачем приехал? — спросила она тихо.
— Не могу без тебя, — выдохнул Пахом. — Думал — пройдёт. Не проходит. Хуже только. Скажи хоть слово — прогони, и уйду. Или…
— Или что? — она подняла на него глаза. — Жену бросишь? Со мной останешься?
— Если ты захочешь — останусь.
Лилия долго молчала. Потом покачала головой.
— Не могу я, Пахом. Не могу грех на душу брать. Ты женатый. У тебя жена, которая тебя любит. А я… я не разлучница.
— Она ушла, — глухо сказал Пахом. — Агата ушла. Сказала, что не вернётся.
— Потому что ты её не любишь, — Лилия смотрела ему прямо в глаза. — Потому что она это чувствует. И правильно сделала, что ушла. Зачем ей мучиться?
— А ты? — Пахом шагнул ближе. — Ты не мучаешься?
Лилия вздрогнула, отвернулась.
— Мучаюсь, — прошептала она. — Очень. Но это мой крест. И я его понесу. А ты… ты возвращайся. К жене возвращайся. Может, ещё не поздно всё исправить.
— Не хочу я без тебя, — Пахом схватил её за руку. — Не могу.
— Сможешь, — она высвободила руку. — Привыкнешь. Жизнь длинная. А я… я за тебя молиться буду. Чтобы ты счастлив был.
— С тобой или без тебя? — горько усмехнулся он.
— Без меня, — твёрдо ответила Лилия. — Прощай, Пахом. Не ищи меня больше.
Она повернулась и ушла в лавку, закрыв за собой дверь. А он стоял на морозе, глядя на эту дверь, и чувствовал, как внутри всё обрывается.
В Широковку он вернулся через три дня. Больной, злой, раздавленный. Слёг с горячкой, бредил, метался. Клавдия не отходила от него, поила травами, ставила компрессы. Нестор молча курил в углу, и впервые в жизни в его глазах была не злость, а растерянность.
— Что ж это деется, — бормотал он. — Сын чуть не помер, сноха ушла, внуков нет. За что нам такое?
Агата, узнав о болезни Пахома, пришла сама. Не выдержала. Села у его постели, взяла за руку.
— Дурак ты, Пахом, — шепнула она. — Дурак несчастный. Изводишь себя, меня, всех. А она… она тебя не примет. Не из таких она.
Пахом открыл глаза, посмотрел на неё мутным взглядом.
— Ты… пришла, — прошептал он.
— Пришла, — кивнула Агата. — Не могу я без тебя, хоть ты и мучитель мой.
— Прости, — выдохнул он.
— Простила, — ответила она. — Давно простила. Выздоравливай только.
Она осталась. Ухаживала за ним, кормила с ложки, меняла повязки. Клавдия смотрела и крестилась — слава тебе, Господи, может, наладится.
А Пахом выздоравливал медленно. И вместе с болезнью уходило что-то ещё — та острота, та боль, тот огонь, что жёг его изнутри. Осталась только усталость и глухая тоска, которую он прятал глубоко внутри.
К весне он встал на ноги. Агата всё ещё была рядом. Они жили в одной избе, но как-то по-новому — осторожно, бережно, словно боясь разбить хрупкое равновесие.
— Агата, — сказал он однажды вечером. — Я, наверное, никогда не смогу забыть её. Но я постараюсь быть тебе хорошим мужем. Честное слово.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— А любовь? — спросила тихо. — Любовь где?
— Не знаю, — честно ответил он. — Может, со временем придёт. Может, и нет. Но ты мне дорога. Ты моя семья. Ты спасла меня.
— Я не за тем спасала, чтоб ты мне был должен, — покачала головой Агата. — Я просто люблю тебя. И ничего не могу с этим сделать.
— И я ничего не могу сделать с тем, что во мне сидит, — вздохнул Пахом. — Будем жить как есть. Дальше видно будет.
Они обнялись впервые за долгое время — не как муж и жена, а как двое людей, которых судьба связала навсегда, хотим мы того или нет.
В городе Лилия получила письмо от матери. Та писала, что Пахом болел, чуть не умер, что Агата вернулась к нему, что теперь они снова вместе. Писала, что все гадают, будут ли у них дети.
— Ну и слава Богу, — прошептала Лилия, откладывая письмо. — Пусть живут счастливо.
Она вышла на крыльцо, посмотрела на весеннее небо, на первые проталины, на грачей, вьющих гнёзда. Весна обещала быть ранней и тёплой.
— Господи, дай им счастья, — прошептала она. — А мне… а мне сил.
И пошла в лавку — работать, жить, забывать.
А в Широковке весной, когда зацвели сады, Агата поняла, что беременна. Сказала Пахому вечером, когда они сидели на крыльце.
Он долго молчал, потом обнял её — крепко, по-настоящему.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе.
— За что? — удивилась она.
— За то, что ты есть. За то, что ждала. За то, что не бросила.
Агата прижалась к нему, и впервые за долгое время в её сердце затеплилась надежда. Может, и правда всё наладится? Может, любовь придёт со временем? Может, они будут счастливы?
Нестор, узнав о беременности невестки, чуть не сплясал от радости. Обнимал всех подряд, заказал молебен в церкви, пообещал золотые горы будущему внуку.
— Дождался! — кричал он. — Дождался! Будет у меня наследник!
Клавдия плакала от счастья и молилась перед иконами.
Только Пахом иногда по ночам, когда Агата засыпала, открывал глаза и смотрел в потолок.
И перед ним вставал образ — тёмные глаза, длинная коса, гордый профиль. Но теперь это было не больно, а просто грустно. Как память о чём-то несбывшемся.
Жизнь продолжалась. И надо было жить дальше.
. Продолжение следует.
Глава 6