РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Вечер опускался на Сосновку тихий, тёплый, по-весеннему ласковый. Солнце уже село, но небо на западе ещё горело багрянцем, обещая на завтра ясный день.
Лилия шла от околицы пешком — подвода с попутчиками оставила её у въезда в деревню, дальше добиралась сама.
Усталая после долгой дороги, с тяжёлым узлом за плечами, она еле передвигала ноги, но на душе было смутно и тревожно.
Два месяца в городе пролетели как один день.
Тётка была добра, работа в лавке отвлекала, но тоска по дому, по матери, по этим полям и лесам не отпускала. А ещё — по нему. Но об этом она старалась не думать. Гнала мысли, как гонят надоедливых мух.
Вот и знакомый дом на краю деревни, у самого леса.
Тёмные ставни, резное крыльцо, старая яблоня у забора. Лилия толкнула калитку, прошла во двор. В доме горел свет — мать не спала, ждала.
— Лилия! — Марфа выбежала на крыльцо, всплеснула руками. — Господи, дождалась! А я уж думала, когда ты? Что ж не написала-то? Встретили бы!
— Здравствуй, мама, — Лилия обняла её, прижалась на мгновение. — Соскучилась.
— И я, дочка, и я, — Марфа всплакнула, утирая глаза фартуком. — Проходи, проходи, я пирогов напекла. Самовар готов. Ужинать будешь?
— Буду, мама.
В доме пахло пирогами, сушёными травами, чистотой.
Лилия села за стол, отломила кусочек, но есть не хотелось. Мать суетилась вокруг, наливала чай, присаживалась, снова вставала.
— Ну, рассказывай, как там в городе? — спросила Марфа. — Как тётка? Как работа?
— Хорошо всё, мама, — ответила Лилия. — Тётка передавала привет, гостинцев послала. Работа спокойная. А у вас тут что? Как зима прошла?
— Да обычно, — Марфа вздохнула, помолчала. — Весна вот ранняя в этом году. Снег уже почти сошёл. Скоро в поле выходить.
— А в деревне что нового?
Марфа замялась, отвела глаза. Лилия насторожилась.
— Мама? Что случилось?
— Да ничего не случилось, — Марфа помялась, но потом решилась. — Новости тут у нас. Агафон с Устиньей Петьку крестили, сына. Крепкий такой мальчик, на отца похож.
— Это я знаю, — кивнула Лилия. — Ты писала.
— А ещё… — Марфа запнулась. — А ещё у Агаты, у Широковой, ребёнок будет.
Слышала от баб. Говорят, на сносях уже, к осени ждут. Нестор с Клавдией нарадоваться не могут, всем рассказывают.
Нестор аж пляшет от радости — внука ждёт, наследника.
Лилия побледнела. Чашка в руке дрогнула, горячий чай плеснул на скатерть.
— Осторожно, дочка, — Марфа кинулась промокать пятно. — Обожжёшься.
— Ничего, — Лилия поставила чашку, опустила глаза. — Я рада за них. Хорошая новость.
Марфа посмотрела на неё внимательно, вздохнула тяжело.
— Ты, Лилия, не трави душу, — сказала она тихо.
— Всё правильно сложилось. Бог дал, Бог взял. У них семья, ребёнок будет. А ты… ты ещё встретишь своё счастье.
— Встречу, мама, — эхом отозвалась Лилия. — Конечно, встречу.
Но внутри всё оборвалось.
Ребёнок. У них будет ребёнок. У него и у неё. Настоящая семья, настоящая жизнь. А она… она одна. Как есть, одна.
Ночью Лилия не спала.
Лежала в своей горнице, глядя в потолок, и слёзы текли по щекам — горькие, бессильные, обидные.
Она не имела права плакать, не имела права ревновать, не имела права желать чужого. Но сердце не слушалось.
Вспоминала его глаза — зелёные, с тоской, с надеждой. Вспоминала его голос: «Если я уйду от неё — возьмёшь?» Вспоминала, как сама ответила: «Уходи».
И захлопнула дверь. А теперь он там, с другой, и у них будет ребёнок. А она одна.
— Господи, — шептала она в подушку. — За что мне это? Чем я прогневала Тебя? Почему так больно?
Ответа не было. Только тишина, только тени от лампадки на стене, только далёкий лай собак за околицей.
Утром она встала с опухшими глазами, умылась ледяной водой, оделась и пошла в поле.
Работа — единственное спасение от мыслей. Мать смотрела на неё с тревогой, но молчала.
В поле уже кипела работа — готовили землю под посевную.
Бабы гремели граблями, мужики пахали, перекликались, шутили. Лилия работала молча, не поднимая головы.
Сплетни обтекали её стороной — кто-то бросал косые взгляды, кто-то шептался за спиной, но ей было всё равно.
— Гляди-ка, Думова вернулась, — шушукались бабы. — А Широкова-то вон, пузатая ходит, скоро родит.
— А Пахом-то при ней. Говорят, остепенился, бросил дурные мысли.
— А как же эта? Говорят, он к ней в город ездил.
— Ездил, да не вышло. Видно, не судьба.
Лилия сжимала грабли до боли в пальцах, но молчала. Что ей их слова? Пусть говорят. Легче не будет.
А в Широковке в те же дни Агата ходила медленно, важно, поглаживая округлившийся живот. Клавдия не отходила от неё, поила молоком, кормила сметаной, заставляла отдыхать.
Нестор при встречах с односельчанами только и делал, что хвастался будущим внуком.
— Наследник будет! — гремел он на всю деревню. — Широковский род продолжит! Пахом, молодец, справился!
Пахом при этих словах отводил глаза. Он работал много, как заведённый, возвращался затемно. С Агатой был ласков, заботлив, но между ними всё равно оставалась невидимая стена.
Она чувствовала это, но молчала. Главное — рядом. Главное — ребёнок. А остальное… остальное придёт со временем.
Однажды вечером, когда Агата уже легла спать,
Пахом вышел во двор. Весна стояла тёплая, пахло прелой листвой, молодой травой, свободой. Он смотрел на звёзды и думал о ней. О Лилии. О том, что она вернулась. О том, что она где-то там, за лесом, одна.
Он не хотел ехать.
Он запрещал себе даже думать. Но ноги сами подвели коня к воротам. И через полчаса он уже скакал по знакомой дороге в Сосновку.
Лилия сидела на крыльце, когда услышала стук копыт.
Сердце ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле. Она знала — это он. Знала, что нельзя, что грех, что всё кончено. Но встала и пошла к калитке.
Пахом спрыгнул с коня, подошёл. Стояли друг против друга в лунном свете, и молчали. Слова были не нужны.
— Зачем приехал? — спросила она тихо.
— Не знаю, — ответил он.
— Не могу без тебя. Знаю, что нельзя. Знаю, что у тебя своя жизнь, у меня своя. А приехал.
— У тебя жена, — сказала Лилия. — У неё ребёнок будет.
— Знаю.
— И что? — в голосе её зазвенела боль. — Что ты хочешь? Чтобы я стала разлучницей? Чтобы грех на душу взяла?
— Я ничего не хочу, — выдохнул Пахом. — Я просто хочу быть с тобой. Хоть минуту. Хоть час. Потом… потом уйду. Навсегда.
Лилия смотрела на него, и внутри всё разрывалось.
Она тоже хотела. Хотела так, что сил нет терпеть.
Хотела прижаться, забыться, хоть на миг почувствовать себя нужной, любимой, желанной.
— Зайди, — прошептала она.
Они вошли в дом.
Тихо, чтоб не разбудить мать. Поднялись в её горницу.
Стояли друг против друга, и между ними было целое море — боли, тоски, невысказанных слов.
— Лилия, — позвал он.
— Не говори ничего, — она прижала палец к его губам. — Молчи.
Она сама шагнула к нему, обвила руками шею, прижалась.
И он обнял её — крепко, отчаянно, словно в последний раз. Так оно и было.
Та ночь была для них обеих и счастьем, и горем одновременно. Они любили друг друга так, словно завтра наступит конец света.
Шептали ласковые слова, гладили, целовали, и слёзы текли по щекам — у обоих.
Слёзы от того, что это есть, и от того, что это никогда не повторится.
— Я люблю тебя, — шептал Пахом. — Всю жизнь буду любить. Одну тебя.
— И я, — отвечала Лилия. — И я тебя. Навеки.
Под утро, когда небо начало светлеть, Пахом ушёл.
Ушёл, не оглядываясь, потому что боялся, что не сможет уйти.
Лилия стояла на крыльце, глядя ему вслед, и чувствовала, как душа разрывается на части.
— Прощай, любимый, — прошептала она. — Прощай навсегда.
А в Широковке Агата проснулась на рассвете и не нашла Пахома рядом. Сердце ёкнуло. Она вышла во двор — коня нет. Всё поняла.
Села на крыльце, обхватив живот руками, и заплакала.
Плакала долго, навзрыд, не скрываясь. А когда вернулась Клавдия, подняла на неё глаза и сказала:
— Уехал он. К ней.
Клавдия ахнула, всплеснула руками.
— Да ты что, дочка? Может, по делу?
— По делу, — горько усмехнулась Агата. — По самому главному. Я знаю. Я всегда знала.
Она встала, вытерла слёзы и пошла в дом. Надо было жить дальше. Ради ребёнка.
Пахом вернулся к обеду.
Хмурый, злой, с опустошёнными глазами. Агата встретила его на пороге.
— Был у неё? — спросила прямо.
Он замер, потом кивнул.
— Был.
— И что? — в голосе её зазвенела сталь. — Натешился? Теперь легче?
— Агата…
— Не называй меня, — перебила она. — Я тебе не Агата. Я так, чужая. Которая ребёнка твоего носит. А ты… ты к другой бегаешь. Спасибо тебе, Пахом. Спасибо за правду.
Она повернулась и ушла в горницу, заперев дверь.
Пахом остался стоять в сенях, глядя на эту дверь, и чувствуя, как рушится последнее, что у него было.
— Прости, — шепнул он. — Прости меня, Агата.
Но она не слышала. Или не хотела слышать.
Утро после той ночи наступило хмурое, серое. Небо затянуло тяжёлыми тучами, и к обеду заморосил мелкий, противный дождь, какой бывает только весной — холодный, пронизывающий до костей. В Сосновке бабы, выглядывая из окон, крестились на непогоду и вздыхали — не вовремя дождь, посевной бы не помешал.
Лилия не спала всю ночь.
После того как Пахом ушёл, она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.
В голове было пусто, только сердце ныло глухой, тянущей болью. Под утро она задремала, но сон был тревожный, рваный, полный кошмаров.
Проснулась от стука в дверь. Сердце ухнуло — может, он вернулся? Но это была мать.
— Лилия, вставай, — Марфа вошла в горницу, посмотрела на дочь внимательно. — Чего не спишь? Глаза красные, сама бледная. Аль захворала?
— Здорова я, мама, — ответила Лилия, отводя взгляд.
— Здорова, — недоверчиво протянула Марфа. — А чего тогда вид такой? Слышала я, ночью конь приезжал. Уж не Широков ли?
Лилия вздрогнула, но промолчала. Мать всё поняла.
— Ох, дочка, дочка, — покачала она головой.
— Доиграешься ты. Он женатый, у него жена скоро родит. А ты… ты себя погубишь и его. Опомнись, пока не поздно.
— Поздно, мама, — тихо ответила Лилия. — Уже поздно.
Марфа хотела ещё что-то сказать, но в этот момент во дворе раздался шум, голоса, а потом громкий стук в калитку.
— Открывай! — кричал женский голос. — Открывай, Думова! Выходи, змея подколодная!
Лилия побледнела, вскочила. Марфа метнулась к окну.
— Господи Иисусе, — перекрестилась она. — Это Широкова, Агата. И с ней бабы какие-то.
— Не открывай, мама, — прошептала Лилия.
— Придётся, — вздохнула Марфа. — Они всё равно не уйдут.
Она вышла на крыльцо.
За калиткой стояла Агата — бледная, с горящими глазами, с округлившимся животом.
Рядом с ней — две бабы из Сосновки, те самые сплетницы, что всегда рады позлословить.
— Открывай, Марфа! — крикнула Агата. — Не прячь дочку! Пусть выйдет, посмотрю я на неё, на разлучницу!
Марфа отворила калитку. Агата ворвалась во двор, за ней — бабы.
— Где она? — крикнула Агата. — Где эта… эта… — слова застревали в горле.
Лилия вышла на крыльцо.
Бледная, прямая, с высоко поднятой головой. Только руки дрожали мелкой дрожью, да в глазах плескалась боль.
— Здесь я, — сказала она тихо. — Чего тебе?
— Чего мне? — Агата рванулась к ней, но бабы удержали.
— Ты ещё спрашиваешь, чего мне? Ты мужа моего украла!
Ты ночью к себе принимала! Ты, змея, душу его опутала!
— Я не крала, — Лилия покачнулась, но устояла. — Он сам пришёл.
— Сам! — в голосе Агаты зазвенели слёзы.
— А ты не звала? Не глазами стреляла?
Не сохла по нему? Я знаю всё! Все знают! Ты ему покоя не даёшь, ты, бесстыжая!
Она вырвалась от баб, подбежала к Лилии, схватила за грудки.
— Смотри на меня! — крикнула она. — Смотри! Я жена ему! Я ребёнка его ношу! А ты… ты кто? Никто! Проходная девка! Бесстыжая!
— Отпусти, — тихо сказала Лилия. — Не позорь себя.
— Позорю? — Агата захохотала истерично.
— Это я позорю? А ты не позоришься, когда ночью чужого мужа в дом пускаешь?
Ты, гордячка, недотрога! Думала, лучше всех? А на деле — разлучница последняя!
Она замахнулась, ударила Лилию по щеке.
Голова мотнулась, на губе выступила кровь. Лилия даже не вскрикнула, только зажмурилась на мгновение.
— Агата, не надо, — кинулись бабы, оттаскивая её. — Побойся Бога, ты ж беременная! Убьёшь ведь!
— Пусть убьёт, — тихо сказала Лилия, вытирая кровь. — Легче будет.
— Легче? — Агата рвалась из рук. — Тебе легче? А мне?
Мне каково, когда муж мой по ночам к тебе бегает? Когда он со мной, а думает о тебе? Когда я ребёнка его ношу, а он… он…
Она разрыдалась, упала на колени прямо в грязь.
— За что? — кричала она сквозь слёзы. — За что ты мне жизнь сломала? Чем я тебе не угодила? Я ж ничего тебе не сделала! Ничего!
Лилия смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё обрывается.
Эта женщина, её соперница, её враг, была права. Во всём права.
Она не виновата, что Пахом полюбил другую. Она просто любила его, как умела. И теперь мучилась.
— Прости меня, — прошептала Лилия. — Прости, Агата. Не хотела я.
— Не хотела? — Агата подняла на неё заплаканные глаза.
— А что ты сделала, чтоб не хотеть? В монастырь ушла бы?
В город уехала? За Терентия вышла? Нет, ты тут осталась, ждала, надеялась! А теперь… теперь поздно.
Она с трудом поднялась, опираясь на баб.
— Запомни, Думова, — сказала она, тяжело дыша.
— Если мой ребёнок пострадает, если с ним что случится от этих переживаний, я тебя своими руками удавлю. Поняла?
— Поняла, — тихо ответила Лилия.
— Чтоб ноги твоей больше возле моего мужа не было! — крикнула Агата уже от калитки.
— Чтоб не смела! Иначе…
Она не договорила, выскочила со двора. Бабы поспешили за ней.
Лилия осталась стоять на крыльце, под мелким холодным дождём, с разбитой губой и пустотой в душе. Мать подошла, обняла, прижала к себе.
— Доченька, — шептала она. — Доченька моя родная. Не слушай ты её. Перебесится, успокоится.
— Нет, мама, — покачала головой Лилия. — Не успокоится. И я не успокоюсь. Всё кончено.
Она ушла в дом, поднялась в свою горницу, заперлась.
Села за стол, взяла перо, бумагу. Долго сидела, глядя на чистый лист. Потом начала писать.
«Прости меня, Пахом. Прости за всё. Я не хотела, чтоб так вышло. Я любила тебя, как только может любить женщина.
Всей душой, всем сердцем. Ты был моим светом, моей радостью, моей болью.
Но так больше нельзя.
Ты нужен своей жене, своему ребёнку. А я… я лишняя.
Я всегда была лишней. И не могу больше мучиться.
Не могу смотреть, как ты разрываешься между нами. Не могу видеть боль в её глазах.
Я ухожу. Не ищи меня. Помни, что я любила тебя. Всегда. Твоя Лилия».
Она перечитала записку, сложила её треугольником, надписала: «Пахому». Положила на видное место.
Потом встала, подошла к сундуку, достала маленький пузырёк с тёмной жидкостью.
Травы, которыми её бабка лечила больных, а иногда и травила мышей. Достаточно было нескольких капель.
— Прости, мама, — прошептала она. — Прости меня, Господи.
Выпила залпом, даже не поморщилась.
Легла на кровать, закрыла глаза. Стало тепло, потом жарко, потом больно. Очень больно. Но она терпела. Думала о нём. О зелёных глазах. О последней ночи. О том, что больше никогда не увидит.
Марфа хватилась дочки только к вечеру.
Стучала — тихо. Заглянула — а она лежит белая, холодная, и только на губах застыла странная, блаженная улыбка.
— Лилиия! — закричала мать на всю деревню. — Лилиия! Доченька!
Сбежались соседи. Ахали, охали, крестились. Кто-то побежал за фельдшером, но было поздно. Пузырёк на столе сказал всё сам.
В Широковку новость пришла на рассвете. Прибежала запыхавшаяся баба, заколотила в окно.
— Беда! — кричала она. — Беда, люди! Думова Лилия отравилась! Померла ночью!
Пахом в это время чинил сбрую во дворе.
Услышав крик, выронил инструмент, замер. Потом медленно поднялся, пошёл к воротам. Лицо его было белым, как мел.
— Что ты сказала? — спросил он хрипло.
— Лилия Думова, — повторила баба, крестясь. — Отравилась. Померла. Мать нашла вечером, а уж холодная вся.
Пахом пошатнулся, схватился за косяк.
— Не может быть, — прошептал он. — Не может…
Он рванулся в конюшню, начал седлать коня. Руки тряслись, не слушались, подпруга выскальзывала.
— Пахом! — Клавдия выбежала на крыльцо. — Сынок, не езди! Поздно уже!
Но он не слышал. Вскочил на коня, ударил пятками и вылетел со двора.
В доме Думовых было тихо и страшно.
В горнице, на столе, под образами, лежала Лилия. Белая, красивая, с длинной косой, уложенной вдоль тела. Мать сидела рядом, не плакала — застыла, как каменная.
Пахом влетел в дом, отшвырнув с дороги соседей.
Увидел её — и замер. Потом рухнул на колени прямо у порога.
— Нет, — выдохнул он. — Не-е-ет!
Рывком подполз к ней на коленях, схватил холодную руку, прижал к лицу.
— Лилия! — закричал он страшно, по-звериному.
— Что ты сделала?! Что ты сделала, глупая?! Зачем?!
Он целовал её руки, её лицо, её закрытые глаза. Слёзы текли по щекам, падали на её платье, на пол.
— Я же люблю тебя! — кричал он. — Слышишь?! Люблю! Всю жизнь любил! Только тебя! А ты… ты… Зачем? Зачем ты это сделала?
Он упал лицом в её колени, и плечи его сотрясались от рыданий. Марфа смотрела на него и молчала. Соседи крестились и плакали.
— Лилия, — шептал Пахом сквозь слёзы. — Лиленька. Не могу я без тебя. Не смогу жить. Зачем ты меня одного оставила?
Он поднялся, пошатнулся.
В глазах было пусто и страшно. Он шагнул к выходу, споткнулся о порог, еле удержался на ногах
. Вышел во двор, вскочил на коня и ускакал, не разбирая дороги.
Никто не остановил его. Никто не понял, что в этот момент творилось у него в душе.
Конь нёс его через лес, по знакомой дороге к заимке — старой сторожке, где они когда-то с отцом охотились. Пахом не думал, не чувствовал, не видел.
Перед глазами стояло её лицо — белое, прекрасное, мёртвое.
На заимке он спрыгнул с коня, вошёл внутрь.
Пахло сыростью, пылью, запустением. На стене висело старое отцовское ружьё — заряженное, на всякий случай.
Пахом снял его, проверил. Есть порох, есть дробь.
Вышел наружу. Вечерний лес шумел тихо, печально, будто прощался. Небо темнело, загорались первые звёзды.
Пахом поднял голову, посмотрел в небо. Слёзы текли по лицу, но он их не замечал.
— Лиля, — сказал он тихо. — Я иду к тебе. Прости меня. Я не могу иначе. Не могу жить без тебя. Ты стала моей жизнью, моей душой, моим всем. И теперь… теперь мы будем вместе. Навсегда.
Он поднял ружьё, приставил к груди. Помедлил мгновение. Вспомнил её глаза, её улыбку, её шёпот: «Я люблю тебя».
Вспомнил Агату, ребёнка, родителей. Но пересилить себя не мог.
Раздался выстрел. Гулкий, страшный в вечерней тишине. Птицы взметнулись с деревьев, испуганно закричали.
Пахом медленно осел на землю, привалился спиной к стене сторожки.
Глаза его были открыты, и на губах застыла странная, блаженная улыбка. Такая же, как у неё. Он смотрел в небо, на звёзды, и видел там её лицо.
— Лиля… — прошептал он и закрыл глаза.
Конь стоял рядом, всхрапывал, бил копытом. Но хозяин уже не слышал.
В Широковке Агата, сидевшая у окна, вдруг вскрикнула и схватилась за сердце. Острая боль пронзила грудь, стало трудно дышать.
— Пахом, — прошептала она. — Пахом…
Клавдия подбежала к ней, обняла.
— Что, дочка? Что с тобой?
— Не знаю, мама, — ответила Агата, глотая слёзы. — Чувствую… беда. Большая беда.
Она вышла на крыльцо, глядя в сторону леса. Там, за тёмной стеной деревьев, что-то случилось. Что-то страшное и непоправимое.
— Господи, — перекрестилась она. — Сохрани и помилуй.
Но было поздно. Бог уже забрал их обоих. Туда, где нет боли, где нет разлуки, где они будут вместе навсегда.
А на заимке, в сгущающихся сумерках, лежал Пахом, глядя в небо невидящими глазами. И звёзды зажигались одна за другой, холодные и равнодушные к людскому горю.
Нашли его только утром. Агафон, не дождавшись друга, поехал искать и наткнулся на эту страшную находку. Долго стоял над телом, не в силах поверить. Потом упал на колени и зарыдал, как ребёнок.
— Друг ты мой, — шептал он. — Брат ты мой. Зачем же ты так?
В Сосновке и Широковке в один день хоронили двоих. Лилию — на сельском кладбище, под старыми берёзами. Пахома — рядом с церковью, где хоронили всех Широковых.
Агата на похороны не пошла. Лежала пластом, не в силах подняться.
Только слёзы текли по щекам, и руки гладили живот, где билась новая жизнь.
— Прощай, Пахом, — шептала она. — Прощай, любимый. Я простила тебя. Всё простила.
Клавдия с Нестором стояли у гроба, седые, постаревшие на десять лет за одну ночь. Нестор не плакал — только смотрел в одну точку, и руки его тряслись.
— Сынок, — шептал он. — Сынок мой. Зачем же ты?
А Марфа Думова сидела у гроба дочери, гладила её холодные руки и молчала. Слёз уже не было. Только пустота и тишина.
Над кладбищем плыл колокольный звон, печальный и торжественный. Весна вступала в свои права, зеленела трава, распускались почки. Жизнь продолжалась. Но для двоих она кончилась навсегда.
Их похоронили в один день, но в разных концах деревни. И никто не знал, что перед смертью
Лилия написала записку, а Пахом прочитал её перед тем, как уйти. Она лежала у него в кармане, когда его нашли.
«Прости меня, Пахом. Я люблю тебя. Всегда».
А он её любил. Так сильно, что не смог жить дальше. И ушёл за ней. Туда, где нет разлуки.
. Конец.