РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Осень в тот год стояла долгая и тёплая, словно природа жалела людей, не хотела отдавать их во власть холодов и долгих ночей.
Но для Агаты солнце погасло в самый день свадьбы и больше не зажигалось. Дни тянулись серой чередой, похожие один на другой, как капли дождя.
Она вставала затемно, когда Пахом ещё спал.
Тихо одевалась, чтоб не разбудить, и уходила на кухню помогать Клавдии. Работала до изнеможения — чистила, стирала, носила воду, топила печь.
А вечером, когда Пахом возвращался с поля, встречала его улыбкой и тёплым ужином. И каждую ночь ложилась рядом с ним и каждую ночь чувствовала эту ледяную стену.
Он не прогонял её, нет. Иногда даже обнимал во сне — бессознательно, по привычке.
Но стоило ей прижаться теснее, поцеловать, прошептать ласковое слово — он напрягался, замирал, а потом отодвигался на самый край.
— Пахом, — шептала она однажды в темноту. — Ну почему? Скажи мне почему? Я некрасивая? Я плохая? Я не так что-то делаю?
— Ты хорошая, — отвечал он глухо. — Самая хорошая. Дело не в тебе.
— А в ком? — в голосе её закипали слёзы. — В ней? В этой… Думовой?
Пахом молчал. И это молчание было страшнее любых признаний.
— Да что ты в ней нашёл? — Агата уже не сдерживалась, говорила громко, забыв, что за стеной спят свёкор со свекровью.
— Она же холодная, как лёд! Она ни на кого не смотрит, ни с кем не разговаривает! Может, у неё вместо сердца камень! А я… я люблю тебя! Я живая! Я здесь, рядом! Почему ты не видишь?
— Вижу, — Пахом повернулся к ней, в темноте блеснули его глаза. — Всё я вижу, Агата. И себя ненавижу за это. Но не могу я с собой ничего поделать. Она… она как болезнь. Как наваждение. Я молюсь, чтоб прошло — не проходит.
Агата зарыдала в голос, уткнувшись в подушку.
Пахом обнял её, прижал к себе, гладил по голове, по вздрагивающей спине. И сам чуть не плакал от бессилия и жалости к ней и к себе.
— Прости, — шептал он. — Прости меня, Христа ради. Не держи зла. Я не со зла, я сам мучаюсь.
— А я? — всхлипывала она. — Я не мучусь? Ты думаешь, мне легко? Я ж замуж выходила — думала, любовь у нас, счастье. А ты… ты меня обманул, женился. Зачем же ты так, Пахом? Зачем?
Он не отвечал. Что тут скажешь?
Утром Агата вставала с опухшими глазами, умывалась ледяной водой и шла на работу.
Свекровь смотрела на неё с жалостью, но молчала. Нестор ничего не замечал — он только о внуках думал да о хозяйстве. А Пахом уходил в поле затемно и возвращался затемно, лишь бы не видеть этих глаз, полных боли.
В поле сено уже убрали, началась пахота под озимые.
Мужики пахали, бабы боронили, работа шла своим чередом. Агата работала рядом с Устиньей, которая теперь, после своей свадьбы, сияла, как маков цвет.
— Ты чего нос повесила? — спрашивала Устинья, хотя и так всё знала.
— Гляди, осень на дворе, скоро зима, тоска зелёная. А ты молодая, красивая. Жизнь-то одна.
— Одна, — соглашалась Агата. — Только какая она, жизнь эта?
— А такая, — Устинья понизила голос.
— Ты на Лилию не смотри. Она тут ни при чём.
Она ж не знает ничего, не зовёт его. А он… он сам дурной.
Одумается ещё. Мужики они, знаешь, как дети малые: чего нельзя, того и хочется. А как своё — так и не надо.
— А если не одумается? — тихо спросила Агата.
— Тогда… — Устинья замялась. — Тогда сама решай. Жизнь-то одна, повторяю. Терпеть или не терпеть — тебе выбирать.
Лилия работала на другом конце поля. С Терентием они теперь были неразлучны — он помогал ей, носил воду, подвозил на телеге.
Она принимала его помощь спокойно, без кокетства, но и без прежней отстранённости.
Иногда даже улыбалась ему — той самой задумчивой улыбкой, от которой у него сердце заходилось.
Пахом видел это.
Видел каждый день, каждый час, каждую минуту.
И ревность жгла его, как крапивой по живому.
Он не имел права, не имел никакого права ревновать чужую девушку, будучи женатым человеком. Но ничего не мог с собой поделать.
Однажды не выдержал. Подошёл к Терентию, когда тот запрягал лошадь.
— Слышь, Терентий, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты это… с Лилией поосторожнее. Девка она честная, не балуй.
Терентий выпрямился, посмотрел на него удивлённо.
— Ты чего, Пахом? Я и не балую. Я с уважением. А тебе-то что?
— А ничего, — Пахом отвёл взгляд. — Просто… предупредить хотел.
— Спасибо за заботу, — усмехнулся Терентий.
— Только ты о своей жене лучше заботься. А про Лилию… не твоего ума дело.
Он хлестнул вожжами и уехал, оставив Пахома стоять с пылающим лицом. И правда ведь — не его дело. Женатый, а туда же.
Клавдия заметила, что с невесткой творится неладное, раньше других. Материнское сердце чуяло беду.
Она подкараулила Агату в сенях, когда та возвращалась с речки с мокрым бельём.
— Агатушка, — позвала она тихо. — Посиди со мной, дочка. Поговорить надо.
Агата послушно села на лавку, опустила руки с бельём.
— Ты не думай, я не лезу, — начала Клавдия осторожно. — Но вижу я — маешься ты. И Пахом мой мается. Вы ж молодые, любить должны, радоваться, а вы… как чужие. Что случилось-то? Аль обида какая?
Агата молчала, кусая губы.
Потом не выдержала — разрыдалась, уткнувшись свекрови в плечо. И рассказала всё.
Про ночи без мужа, про холод его, про Лилию, про ту бумажку в кармане.
Клавдия слушала, гладила её по голове, и лицо её становилось всё суровее.
— Ах он, пёс паршивый! — вырвалось у неё. — Мать родную не пожалел! А я-то думала… Я ж за него Богу молюсь каждый день, чтоб счастья ему дал, а он… он душу тебе мотает!
— Не ругайте его, мама, — всхлипнула Агата. — Он сам мучается. Я вижу.
— А ты не защищай! — Клавдия встала, упёрла руки в бока. — Я ему сейчас скажу! Я ему покажу, как жену родную обижать!
— Не надо, мама! — Агата схватила её за руку. — Не надо.
Хуже будет. Он и так… он и так меня жалеет. А если вы скажете — возненавидит.
Клавдия остановилась, посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вздохнула тяжело.
— Ох, дочка, дочка. Добрая ты слишком. А с добрыми-то они, мужики, на шею и садятся.
Ну, гляди. Моё дело сторона. Только знай: если что — я за тебя горой. И дом мой — твой дом.
Агата обняла её, заплакала снова. И легче стало — хоть кто-то знает, хоть кто-то на её стороне.
А в Широковке тем временем Нестор всё чаще поглядывал на живот невестки. И ничего не видя, начинал хмуриться.
— Что-то не видать ничего, — сказал он как-то за ужином, обращаясь к Пахому.
— Месяц уже пятый пошёл, а Клавдия говорит — ничего. Ты это… не тяни. Нам наследники нужны. Хозяйство большое, кому оставим?
— Будет, тятя, — буркнул Пахом, не поднимая глаз.
— А когда будет? — наседал Нестор. — Ты мне конкретно скажи. А то, может, ты и не мужик вовсе? Может, мне знахарку позвать, травок каких?
Пахом вскочил, опрокинув лавку.
— Хватит! — крикнул он. — Сами разберёмся!
И выбежал во двор.
Агата сидела ни жива ни мертва. Клавдия вздыхала. А Нестор смотрел на дверь, хлопавшую на ветру, и багровел от злости.
— Что это он? — спросил он. — С каких это пор он на отца голос поднимает?
— Молодой ещё, — примирительно сказала Клавдия. — Перебесится.
— Перебесится, — проворчал Нестор. — А внуки когда будут?
Этой же ночью Пахом пришёл к Агате сам. Она уже не ждала — лежала, отвернувшись к стене, и тихо плакала. Услышала шаги, замерла.
Он лёг рядом. Долго молчал. Потом обнял её, притянул к себе.
— Агата, — сказал он тихо. — Я попробую.
Правда попробую. Ты только… ты только не плачь больше.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. В них было что-то новое — не любовь, нет, но решимость. Решимость побороть себя, выкинуть из сердца наваждение, стать нормальным мужем.
— Правда? — прошептала она.
— Правда.
Он поцеловал её — впервые по-настоящему, не через силу, не из жалости.
И она ответила, прижалась, забыв про обиды, про боль, про всё на свете. Потому что любила. Потому что ждала. Потому что без него не могла.
В ту ночь они стали мужем и женой. А утром Агата проснулась счастливая, впервые за долгие два месяца.
Пахом ещё спал, обнимая её во сне. И она лежала, боялась пошевелиться, чтоб не разбудить, и молилась, чтоб это не было сном, чтоб продолжалось, чтоб он забыл ту, другую.
Но Пахом не забыл.
Он просто решил похоронить эту любовь глубоко внутри, закопать, чтоб не вылезала. И первое время казалось, что получается. Он был ласков с Агатой, даже нежен. Разговаривал, шутил, помогал по хозяйству. Клавдия радовалась, глядя на них. Нестор довольно потирал руки, предвкушая внуков.
Только ночами, когда Агата засыпала, Пахом открывал глаза и смотрел в потолок. И видел перед собой тёмные глаза, тяжёлую косу, гордый профиль. И сердце разрывалось от боли, которую нельзя было никому показать.
Она снилась ему.
Каждую ночь. Лилия приходила во сне — то стояла у реки в лунном свете, то шла по полю среди высокой травы, то просто смотрела на него своими бездонными глазами. И каждое утро он просыпался с чувством потери, с пустотой внутри.
— Ты чего такой хмурый? — спрашивала Агата, заглядывая в лицо.
— Устал, — отвечал он и целовал её в лоб. — Работы много.
Она верила. Или делала вид, что верит. Потому что боялась правды.
В середине октября, когда поля опустели и начались долгие вечера, Лилия с отцом поехали в город на ярмарку — продавать холсты, мёд, сушёные грибы.
Терентий увязался с ними — помочь, подсобить, да и просто чтоб быть рядом.
Пахом узнал об этом от Агафона и весь день ходил сам не свой.
А вечером напился.
Впервые после свадьбы. Сидел в сарае, при свете фонаря, и глушил самогон, заедая горькой тоской.
Агата нашла его под утро. Он сидел, прислонившись к стене, с пустой бутылкой в руке, и смотрел в одну точку.
— Пахом, — позвала она тихо. — Пойдём в дом. Простынешь.
Он поднял на неё мутные глаза.
— Уехала она, — сказал он пьяным голосом. — В город уехала. С ним. С Терентием.
Агата замерла. Сердце ухнуло вниз.
— Ты опять о ней? — спросила она тихо, с болью. — Я думала… я думала, всё прошло.
— Не проходит, — Пахом уронил голову на грудь.
— Не проходит, Агата. Хуже только.
Я думал — задавлю, зарою, а она… она во мне живёт. И не вытравить.
Агата постояла, глядя на него. Потом повернулась и ушла.
В дом она не пошла. Села на крыльце, обхватила колени руками и долго сидела, глядя на звёзды. Холод пробирал до костей, но она не чувствовала. Внутри было пусто и холодно.
Выходит, зря она надеялась. Зря верила. Не перебороть ему эту любовь. Не выкинуть из сердца. А ей — жить с этим. Всю жизнь.
Утром Клавдия нашла её на крыльце — синюю от холода, с застывшими слезами на щеках.
— Господи Иисусе! — всплеснула она руками. — Ты чего тут сидишь, дурочка? Простынешь ведь!
— Ничего, мама, — Агата поднялась, пошатываясь. — Всё хорошо.
Она вошла в дом, разбудила Пахома, подала ему умыться.
И ни слова не сказала о том, что было ночью. Только глаза её стали другими — старше, спокойнее, без той прежней надежды.
— Агата, — позвал он, когда она уже выходила. — Прости.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— За что?
— За всё.
Она помолчала, потом ответила тихо:
— Бог простит. А я… я не знаю.
И ушла.
А в городе, на ярмарке, Лилия ходила между рядов, разглядывала товары, и Терентий нёс за ней покупки. Он был счастлив уже тем, что она рядом, что улыбается ему иногда, что позволяет заботиться.
— Лилия, — сказал он, когда они остановились у прилавка с платками.
— Возьми вот этот, шерстяной. Красивый очень. Я дарю.
Она посмотрела на платок — алый, с золотыми цветами, пушистый и тёплый.
— Дорогой, — сказала она.
— Не дороже тебя, — ответил он и полез за деньгами.
Лилия взяла платок, прижала к груди. И вдруг подумала: а ведь могла бы быть счастлива.
С ним. С хорошим, добрым, любящим. Почему же сердце молчит? Почему не откликается?
Где-то в глубине, в самой глубине души, жил другой образ. Тот, кого она видела всего несколько раз, но запомнила навсегда.
Зелёные глаза, широкие плечи, горькая складка у губ. Тот, кто смотрел на неё так, словно от неё зависела его жизнь. Тот, кто женился на другой, а сам… сам всё равно смотрит.
Но она гнала эти мысли.
Он чужой муж. У него жена. А она… она ничья. И, видно, такой ей век вековать.
Осень в тот год выдалась на диво долгая и тёплая, словно сама природа жалела людей, не хотела отдавать их во власть холодов и долгих ночей.
Но для Лилии солнце светило ровно столько же, сколько и для всех — ни ярче, ни тусклее.
Она жила своей жизнью, работала, помогала матери по хозяйству, изредка выходила на посиделки к подругам, но держалась особняком, как всегда.
Терентий был рядом неотступно, как верный пёс.
Он появлялся каждое утро — то дров нарубить, то воды натаскать, то просто так, постоять у калитки, поговорить.
Лилия принимала его помощь спокойно, без кокетства, но и без той отстранённости, что была раньше. Иногда даже улыбалась ему — своей задумчивой, чуть печальной улыбкой.
Но стоило ему заговорить о большем, она мягко, но твёрдо останавливала.
— Лилия, — сказал он однажды, когда они возвращались с поля. — Долго ли мне ещё ждать? Я же вижу — ты не гонишь меня. Значит, не против. Так может, пора?
Она остановилась, посмотрела на него своими тёмными, бездонными глазами.
— Чего ждать, Терентий? — спросила она тихо.
— Я тебе ничего не обещала.
Ты сам решил, что будешь рядом. Я не гоню — спасибо тебе за помощь, за доброту. Но большего не проси.
— А что ты чувствуешь ко мне? — в голосе его звучала боль. — Хоть что-нибудь?
Лилия помолчала, потом чуть заметно покачала головой.
— Тепло, — ответила она честно. — Уважение. Благодарность. А любви… любви нет, Терентий. Не могу я врать.
Он сжал кулаки, отвернулся. Потом выдохнул тяжело.
— А чего ты ждёшь? Принца на белом коне? Он не приедет, Лилия. Жизнь — она вот такая, простая. Мужик рядом, хозяйство, дети. А любовь… любовь в книжках только.
— Может, и в книжках, — согласилась она. — А может, и нет. Только я без любви не могу. Прости.
Она пошла дальше, а он остался стоять на дороге, глядя ей вслед. И не знал, что делать — то ли догонять, то ли плюнуть и уйти.
А она шла и думала о своём. О том, что тепло — это не любовь. Что уважение — это не страсть.
Что есть кто-то другой, кто заставляет сердце биться чаще, хоть она и гонит эти мысли прочь.
Она видела Пахома на поле.
Видела, как он смотрит на неё. И каждый раз внутри что-то ёкало, замирало, а потом отпускало с тяжёлым вздохом.
Он чужой муж. У него жена. И нет им дороги друг к другу. Никогда.
Но сердце не слушалось.
Оно помнило тот взгляд — долгий, жадный, полный такой тоски, что у самой душа переворачивалась.
И ночами, лёжа в темноте, она думала о нём. О зелёных глазах, о широких плечах, о горькой складке у губ. И корила себя за эти мысли.
— Господи, прости меня, грешную, — шептала она в подушку. — Забери эту думу. Не моё это, не моё.
Но дума не уходила.
В Широковке жизнь текла своим чередом. Пахом работал от зари до зари, валился с ног, но сон не шёл. Он лежал рядом с Агатой, чувствовал тепло её тела, слышал ровное дыхание — и не мог.
Не мог заставить себя прикоснуться, обнять, поцеловать. Всё, что было в ту единственную ночь, оказалось не началом новой жизни, а вспышкой, которая погасла, не успев разгореться.
Он жалел Агату.
Видел, как она смотрит на него — с надеждой, с болью, с мольбой. Видел, как она старается — готовит его любимое, улыбается, ластится.
И ничего не мог с собой поделать. Сердцу не прикажешь. Оно было занято другой.
Намертво, навсегда, хоть ты тресни.
Агата чувствовала это. Чувствовала каждым нервом, каждой клеточкой. Но молчала. Терпела. Ждала.
Иногда по ночам, когда Пахом думал, что она спит, она тихонько придвигалась к нему, клала голову на плечо.
Он не отодвигал — жалел. Но и не обнимал. Лежал, как бревно, глядя в потолок.
— Пахом, — шепнула она однажды. — Ты меня хоть чуть-чуть любишь?
Он долго молчал. Потом ответил, еле слышно:
— Люблю.
— А её?
Он не ответил. И это молчание было страшнее любых признаний.
— За что ты меня мучаешь? — заплакала она тихо, чтоб не разбудить свекровь. — За что? Лучше бы убил сразу, чем так-то.
— Агата… — он повернулся, обнял её, прижал к себе. — Не плачь. Ну не плачь. Я не могу иначе. Я бы рад… я бы всё отдал, чтоб забыть. Не получается.
— А я? — всхлипывала она. — Я тебе кто? Так, подушка для утешения?
— Ты жена, — сказал он твёрдо. — Моя жена.
И я тебя не брошу. Никогда. Только… только не требуй от меня того, чего нет.
— А что есть? — она подняла на него заплаканные глаза. — Жалость? Терпение? Долг?
— Всё вместе, — выдохнул он. — Прости. Прости меня, Христа ради.
Она уткнулась лицом ему в грудь и долго плакала.
А он гладил её по голове, по вздрагивающей спине, и чувствовал себя последним подлецом. Но ничего не мог изменить.
Ревность терзала его не меньше, чем вина перед Агатой.
Он видел, как Терентий крутится вокруг Лилии. Видел, как она улыбается ему, как позволяет помогать, как не гонит прочь. И внутри всё закипало, переворачивалось. Он готов был убить этого парня голыми руками. Но кто он такой? Чужой муж. Никто.
Иногда, возвращаясь с поля, он делал крюк, проезжал мимо дома Думовых.
Просто чтоб увидеть краешек крыши, ставни, калитку. Просто чтоб представить, что она там, за этими стенами.
Один раз увидел её — она вышла во двор, повесила бельё. Ветер трепал подол, играл выбившимися прядями. Пахом замер, вцепившись в поводья. Она подняла голову, увидела его — и они снова встретились взглядами.
Секунда. Две. Три.
Она первая отвела глаза, вошла в дом. А он ещё долго стоял, не в силах тронуться с места.
— Пахом! — окликнул его проезжавший мимо мужик. — Ты чего застыл? Аль лошадь захромала?
— Всё хорошо, — ответил он и ударил пятками коня.
В конце октября Нестор отправил Пахома с Агатой на ярмарку в уездный город — продать лишний хлеб да прикупить кое-что к зиме. Сам не поехал — дела на мельнице, а молодым полезно, пусть проветрятся, развеются.
— Смотри, Агата, — наказывал он невестке. — Чтоб мужик твой был сыт, одет, обут. И себе купи чего красивого. Я деньги даю.
Агата благодарно кивнула, но радости не было. Ехать с Пахомом, чувствовать его отчуждённость, ловить пустые взгляды — какое уж тут веселье?
Утро выдалось холодным, но солнечным.
Телегу загрузили мешками, утеплились тулупами, тронулись в путь. Пахом правил, молчал. Агата сидела рядом, кутаясь в платок, и думала о своём.
Город встретил их шумом, гамом, тысячами запахов.
Толпа толкалась, кричала, торговалась. Пахом с Агатой встали со своим товаром, стали ждать покупателей.
Дело шло неспешно, но к обеду продали почти всё. Осталось немного — можно и по ярмарке пройтись, прикупить что надо.
— Пойдём, — сказал Пахом, беря Агату за руку. — Посмотрим, чего тут есть.
Она вздрогнула от его прикосновения — такого редкого, такого неожиданного. Прижалась ближе, пошла рядом.
Они ходили между рядов, разглядывали товары.
Пахом купил Агате платок — красивый, шерстяной, с узорами. Она прижала его к груди, чуть не заплакала от умиления.
— Спасибо, — шепнула она. — Спасибо, Пахомушка.
Он кивнул, улыбнулся через силу. И вдруг замер.
В толпе, у прилавка с глиняной посудой, стояла Лилия.
С отцом, с покупками. Она была в новом алом платке, который делал её ещё прекраснее, ещё заметнее. Тёмные глаза сияли, на щеках играл румянец.
Пахом остановился как вкопанный. Рука его, державшая Агату, сжалась до боли.
— Пахом? — Агата подняла глаза, проследила за его взглядом — и похолодела.
Лилия тоже увидела их.
На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — удивление? растерянность? — но тут же лицо стало спокойным, непроницаемым.
Она чуть заметно кивнула — приветственно, вежливо — и отвернулась к прилавку.
Агата не стала ждать. Она схватила Пахома за руку, рванула в сторону, в толпу, подальше от этого места.
— Пошли, — сказала она резко. — Пошли отсюда. Нам ещё в лавку надо, за солью.
Пахом шёл за ней, как во сне.
Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле. Он обернулся, хотел ещё раз увидеть — но толпа уже скрыла её.
— Не оглядывайся, — жёстко сказала Агата. — Не смей.
Он посмотрел на неё — и впервые увидел в её глазах не мольбу, не боль, не надежду. А злость. Глухую, тёмную, бабью злость.
— Ты мой муж, — сказала она тихо, но твёрдо. — И я не позволю, чтоб при мне ты на других заглядывался. Понял?
Он молчал. Что он мог сказать?
Они купили соль, спички, ещё кое-что по хозяйству. Сели на телегу, поехали обратно.
Всю дорогу молчали. Агата сидела, глядя прямо перед собой, сжав губы в нитку. Пахом правил, и перед глазами его всё стоял алый платок, тёмные глаза, прекрасное лицо.
Он не знал, что Лилия, оставшись у прилавка, долго не могла прийти в себя. Руки дрожали, сердце колотилось.
Она злилась на себя за эту дрожь, за этот стук, за то, что не может выкинуть из головы зелёные глаза, которые смотрели на неё с такой тоской.
— Лилия, — позвал отец. — Ты чего застыла? Пойдём, нам ещё к кузнецу надо.
— Иду, тятя, — ответила она и пошла за ним.
А сама думала: что это было? Почему у неё подкашиваются ноги, когда она его видит? Почему сердце замирает, а потом бьётся, как птица в клетке?
И гнала эти мысли. Гнала, как могла. Потому что нельзя. Нельзя думать о чужом муже. Нельзя желать того, что не твоё. Нельзя.
Но ночью ей снова приснились зелёные глаза. И она проснулась с мокрыми от слёз щеками.
Суббота в Широковке выдалась на загляденье — солнечная, тихая, с лёгким морозцем, который только бодрил, но не кусал. Нестор с утра нарядился в новую поддёвку, прицепил часы на цепочке, пригладил бороду и то и дело поглядывал на двор — не едут ли гости.
— Клавка! — гаркнул он в который раз. — Чего стол не накрыт? Люди с минуты на минуту будут, а у тебя всё не готово!
— Готово, готово, — Клавдия вытирала руки о фартук, поправляла скатерть, передвигала тарелки. — Не кипятись ты, Нестор. Успеем.
Званы были сваты — родители Устиньи, с которыми Нестор после свадьбы Агафона породниться успел. Да и сам Агафон с Устиньей прийти обещали, и Пахом с Агатой, конечно. Нестор любил, когда в доме людно, когда стол ломится, когда гости нахваливают хозяйство его да угощение.
Пахом с Агатой пришли первыми. Агата — в новом платье, с тем самым платком, что Пахом купил на ярмарке, но под платком лицо бледное, глаза грустные.
Пахом — хмурый, молчаливый, сжатые губы, насупленные брови.
— Садитесь, садитесь, — засуетилась Клавдия. — Щас пироги поспеют, самовар готов.
Скоро подошли и сваты — степенный мужик Игнат а следом Агафон с Устиньей. Устинья сияла, как начищенный самовар, щебетала без умолку, то и дело поглядывала на мужа, хватала его за руку, целовала при всех.
— Ох, молодые! — усмехалась Марфа. — Не налюбуются друг на дружку. Первый год — он такой, сладкий.
— А у наших что-то не видать сладости, — вставил Игнат, кивая на Пахома с Агатой. — Сидят, как чужие. Аль неладно что?
— Всё ладно, — отрезал Нестор, недовольно покосившись на сына. — Работы много, устают. Да и что им, целоваться при всех, что ли?
Посмеялись, но как-то натянуто. Клавдия вздохнула, поставила на стол дымящийся самовар.
Сели за стол. Нестор разливал по рюмкам, то и дело поднимал тосты — за здоровье, за урожай, за молодых. Агафон с Устиньей пили с удовольствием, целовались под одобрительный гул. Пахом пил молча, одну за другой, не закусывая. Агата сидела рядом, не притрагивалась к еде, только теребила край платка.
— А чего это вы, молодые, детьми не балуете? — спросила вдруг Марфа, обращаясь к Агате. — Свадьба-то уж пятый месяц пошёл. А не видать ничего.
Агата вспыхнула, опустила глаза.
— Бог даст, — тихо ответила она. — Всему своё время.
— Время-то оно временем, — настаивала Марфа. — А тянуть нечего. Молодые — значит, рожать надо. Вон Устинья моя, гляди, через годик уже побежит с пузом.
Устинья засмеялась, прижалась к Агафону.
— А мы стараемся!
— Ну-ну, — хмыкнул Нестор, наливая себе ещё. — Нашим бы тоже постараться. А то я уж заждался внуков. Пахом, ты слышишь?
— Слышу, тятя, — глухо ответил Пахом.
— А чего не стараешься? — наседал Нестор, хмелея. — Аль сил нет? Аль жена не хороша? Гляди, какая красавица, румяная, статная. Чего ещё надо?
— Будет, тятя, — Пахом поднял глаза, и в них мелькнуло что-то злое, отчаянное. — Будут вам внуки.
— Когда? — не унимался Нестор.
— А вот когда Бог даст, тогда и будет, — вмешалась Клавдия, пытаясь сгладить неловкость. — Не лезь ты к ним, Нестор. Сами разберутся.
— Разберутся, — проворчал тот. — А я, может, не дождусь?
— Тятя, — тихо сказала Агата, поднимая глаза. — Мы стараемся. Правда.
Она посмотрела на Пахома — с мольбой, с надеждой, с болью. Он встретил её взгляд и первым отвернулся.
Весь вечер Агата просидела как на иголках. Улыбалась, когда надо, кивала, поддакивала, но внутри всё кипело. Каждое слово про детей, про наследников, про их с Пахомом семейную жизнь било прямо в сердце. Потому что не было у них семьи. Была видимость, была пустота, были ночи, когда он лежал рядом и думал о другой.
А она любила. Любила так, что сил нет терпеть. И не знала, сколько ещё выдержит.
На следующий день в поле бабы гремели граблями — досушивали последнее сено, складывали в скирды. Осеннее солнце грело слабо, но работа согревала. Разговоры текли своим чередом — о мужиках, о детях, о хозяйстве. И конечно, о соседях.
— А вы слышали? — таинственно начала тётка Глаша, подмигивая. — Про Широковых-то?
— А что про них? — навострили уши бабы.
— Да вот, Агатка-то, невестка ихняя, до сих пор не понесла. Пятый месяц пошёл, а живот плоский, как доска.
— Ну, может, ещё не время, — вступилась какая-то молодуха.
— Какое там не время! — махнула рукой Глаша. — Первый год — он самый плодовитый. А коли нет ничего — значит, неладно что-то. Говорят, Пахом её и не любит вовсе. Спят врозь, мол.
— Да ну? — ахнули бабы. — А чего так?
— А того, — Глаша понизила голос. — Говорят, он на другую заглядывается. На Думову Лилию. Помните, как ему отказала, когда сватались? Вот она ему и покоя не даёт. А Агатка мучайся.
Лилия работала в двадцати шагах. Она слышала каждое слово.
Грабли замерли в руках.
Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, где-то у горла. Щёки вспыхнули, хотя она и стояла спиной к говорившим.
— Тише вы, — шикнула кто-то. — Она же здесь, услышит.
— А пусть слышит, — не унималась Глаша. — Правду говорю. Из-за неё, поди, у Агатки счастья нет. Стоит, как чучело, глазами лупает, а того не понимает, что людям жизнь ломает.
— Да она ж не виновата, — вступилась другая.
— Она ж его не зовёт, не манит. Сами мужики — дураки, за любой юбкой побегут.
— А ты не защищай! — упёрлась Глаша. — Коли хорошая девка, должна знать своё место. А то вырядилась, глазами стреляет, вот мужики и сохнут.
Лилия сжала грабли так, что пальцы побелели.
В глазах защипало — то ли от ветра, то ли от слёз, которые она сдерживала изо всех сил. Никогда в жизни её не обсуждали вот так — в лицо, за спиной, с такой злобой. Она ничего не сделала этим людям. Никого не звала, не манила. Просто жила, как умела. И вот — она виновата.
— Лучше бы за Терентия выходила, — продолжала Глаша. — Парень хороший, работящий, любит её. А она нос воротит. Принца ждёт. А принц-то вон, у Агатки под боком, да только чужой.
— Оставьте вы её, — вдруг резко сказала Устинья, которая до этого молчала. — Не ваше дело. И про Агату не мелите. У них всё хорошо.
— А ты откуда знаешь? — прищурилась Глаша.
— Знаю, — отрезала Устинья. — Подруга она мне. И нечего языки чесать.
Бабы притихли, но переглядывались многозначительно.
А Лилия, собрав остатки воли в кулак, заставила себя работать дальше. Сено, грабли, ровные валки — только бы не думать, не слышать, не чувствовать.
Но слова впивались в сердце, как занозы. «Из-за неё у Агатки счастья нет». «Людям жизнь ломает». А разве она хотела? Разве она звала? Разве она не гнала эти мысли, не молилась, чтоб они оставили её?
Глаза защипало сильнее. Она быстро утёрлась рукавом, чтоб никто не заметил.
И в этот момент на дороге, ведущей к полю, показался всадник.
Пахом ехал на своём гнедом, не спеша, но в каждом движении чувствовалась внутренняя дрожь. Он не должен был здесь быть.
Дел хватало и в Широковке. Но ноги сами привели коня на эту дорогу, к этому полю, к ней.
Он увидел её издалека. Тонкая фигура в светлом платке, тёмная коса, перекинутая через плечо.
Она стояла чуть поодаль от всех, как всегда одна, и сено вокруг неё лежало неровными валками — видно, что работа сегодня не спорилась.
Сердце забилось где-то в горле. Он придержал коня, спешился, пошёл пешком. Не к ней — нельзя к ней. Просто мимо, просто посмотреть, просто быть рядом.
Лилия подняла голову и увидела его.
Мир вокруг замер. Исчезли бабы с их сплетнями, исчезло поле, исчезло всё.
Остались только зелёные глаза — те самые, что снились ночами, что жгли душу, что не давали покоя.
Их взгляды встретились через несколько десятков шагов.
И в этом взгляде было всё — тоска, боль, надежда, отчаяние.
Пахом смотрел так, словно от неё зависела его жизнь. Лилия — так, словно видела перед собой своё наказание и свою погибель одновременно.
Секунда. Две. Три.
— Пахом! — звонкий голос Агаты разорвал эту тишину.
Она бежала к нему через поле, спотыкаясь о кочки, размахивая руками.
Бежала, чтоб прервать этот взгляд, чтоб напомнить ему, что он её муж, чтоб защитить своё, увести, спрятать.
— Пахом! — она подбежала, схватила его за руку, прижалась, заслоняя собой.
— Ты приехал! А я уж думала, не будешь сегодня. Пойдём, я тебя с бабами познакомлю, они всё про тебя спрашивают.
Она тащила его в сторону, прочь от Лилии. И он шёл. Позволял себя увести. Потому что знал — нельзя. Нельзя смотреть, нельзя подходить, нельзя даже думать. Но мысли не слушались. И сердце не слушалось.
Лилия осталась стоять, глядя им вслед. Тонкая, прямая, гордая. И только грабли в руках дрожали мелкой дрожью.
— Видала? — шепнула тётка Глаша соседке. — Как уставились друг на друга. А говорите — не виновата.
— Да отстань ты, — огрызнулась Устинья. — Никто ни на кого не уставлялся. Ветер в поле, вот и всё.
Но сама смотрела на подругу с тревогой. Агата уводила мужа, что-то говорила, улыбалась, прижималась к нему. А он шёл, как во сне, и через плечо, через её голову, всё смотрел туда, где среди скирд стояла та, что стала его проклятием.
Вечером Агата не разжигала огня в их горнице. Сидела в темноте, глядя на мужа, который лежал на кровати и смотрел в потолок.
— Пахом, — позвала она тихо.
— М?
— Ты её видел сегодня.
Не вопрос — утверждение.
Он молчал.
— Я знаю, что видел. И она тебя видела. Вы смотрели друг на друга, как… как будто никого вокруг нет.
— Агата…
— Не надо, — перебила она. — Не оправдывайся. Я всё видела. Все видели. Бабы уже языки чешут — про нас, про неё, про тебя. Знаешь, что говорят? Что я мужа удержать не могу. Что я не баба вовсе, раз ты от меня к другой бегаешь глазами.
— Не слушай ты их, — глухо сказал он.
— А что мне слушать? — она вдруг вскочила, подошла к нему. — Правду? Что ты её любишь, а меня терпишь? Что я для тебя — так, обязанность? Что ночью ты со мной, а думаешь о ней?
— Агата, перестань.
— Не перестану! — в голосе её зазвенели слёзы. — Сколько можно терпеть? Я живая! Я хочу, чтоб муж меня любил, чтоб дети у нас были, чтоб люди не тыкали пальцами! А ты… ты…
Она разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони.
Пахом поднялся, подошёл, обнял. Она прижалась к нему, колотила кулаками в грудь, но слабо, без силы.
— Ну почему? — шептала она сквозь слёзы. — Почему она, а не я? Чем она лучше?
— Ничем, — ответил он. — Ты лучше. Ты добрее, ты теплее, ты настоящая. А она… она как наваждение. Не могу я с собой ничего поделать.
— А если я уйду? — тихо спросила Агата. — Если уйду к матери, разведусь? Тебе легче станет?
Пахом замер. Потом прижал её крепче.
— Не уходи, — сказал он. — Не бросай меня. Я без тебя пропаду.
— А с ней?
— Нету её у меня. И не будет. Я сам себе враг.
Они стояли обнявшись в темноте, и каждый думал о своём. Агата — о том, как удержать то, что и так не принадлежит ей. Пахом — о том, как выжечь из сердца ту, которая в нём поселилась навеки.
За окном месяц плыл по небу, холодный и равнодушный. И где-то в другом конце деревни, в доме на краю леса, Лилия тоже не спала. Сидела у окна, глядя на звёзды, и думала о зелёных глазах, которые сегодня снова смотрели на неё с такой тоской, что сердце разрывалось.
— Господи, — шептала она. — За что мне это испытание? Зачем послал его на мою дорогу? Ведь чужой он, чужой. А я… я думаю о нём. И не могу прогнать эти мысли.
Она закрыла глаза и снова увидела его — широкоплечего, с тёмными волосами, с глазами цвета весенней листвы. Идущего через поле к ней. Идущего, но так и не дошедшего.
— Прости меня, Агата, — прошептала она в пустоту. — Я не хотела. Я не звала. Сама не рада.
А утром встала, умылась ледяной водой и пошла в поле. Жизнь продолжалась. И надо было как-то жить дальше.
. Продолжение следует.
Глава 5