РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Дни до свадьбы летели стремительно, как ласточки перед дождём.
Для Агаты каждый час был наполнен хлопотами, радостью, предвкушением.
Она шила приданое, перебирала холсты, принимала поздравления от подруг и соседей.
Дом Полуниных гудел, как улей: мать пекла пироги, отец сколачивал новые лавки для молодых, Устинья пропадала у подруги с утра до ночи, помогая, советуя, тараторя без умолку.
— А фату-то чем вышивать будешь? А бусы у тебя есть? А платье кто шил? — сыпались вопросы, и Агата отвечала, смеялась, кружилась по горнице, счастливая и лёгкая, как воздушный шар.
Она не замечала, что Пахом с каждым днём становится всё мрачнее.
Что глаза его всё чаще смотрят куда-то вдаль, мимо неё. Что улыбка его стала какой-то вымученной, а объятия — не такими горячими, как прежде. Она списывала это на усталость, на предсвадебные хлопоты, на то, что мужику тоже нелегко — хозяйство, заботы, отец с наставлениями.
— Ты чего такой хмурый, сокол мой? — спрашивала она, заглядывая в лицо. — Аль не рад?
— Рад, — отвечал Пахом и целовал её в лоб. — Всё хорошо, Агата. Просто дел много.
И она верила. Потому что очень хотела верить.
В Широковке тоже готовились к свадьбе. Нестор, довольный, что дело сладилось и позор с Думовой забыт, расщедрился на угощение. Из города выписали гармониста, закупили вина, мяса, рыбы — гулять так гулять, чтоб вся округа помнила свадьбу Широковского сына.
— Клавка! — орал он на весь дом. — Чтоб всё как у людей! Чтоб соседям нос утереть! Чтоб эта Думова со своей гордостью удавилась от зависти!
Клавдия вздыхала, кивала, но сама всё чаще поглядывала на сына с тревогой.
Материнское сердце чуяло неладное. Пахом ночами не спал, ворочался, а однажды она застала его на рассвете у окна — стоял, смотрел в сторону Сосновки, и лицо у него было такое, что у Клавдии похолодело внутри.
— Сынок, — позвала она тихо. — Пахомушка, что с тобой?
Он вздрогнул, обернулся, и на мгновение ей показалось, что в глазах его блеснули слёзы.
— Ничего, мам. Спать иди.
Она не пошла. Подсела рядом, взяла его большую, тяжёлую руку в свои, узловатые от работы.
— Ты, может, не хочешь жениться? — спросила прямо. — Скажи, я с отцом поговорю. Пока не поздно.
— Поздно, мам, — ответил он глухо. — Всё уже решено.
— А сердце? — Клавдия прижала его руку к своей груди. — Сердце что говорит?
Пахом молчал. А что он мог сказать? Что сердце его разрывается между долгом и наваждением? Что он любит одну, а женится на другой? Что та, другая, — гордая и неприступная, — снится ему каждую ночь и днём стоит перед глазами?
— Ничего не говорит сердце, — соврал он. — Устало.
Клавдия вздохнула, перекрестила его и ушла. А он остался стоять у окна до самого рассвета, глядя на дорогу, ведущую в Сосновку, и думая о той, которая жила там, на краю деревни, у самого леса.
На третий день после сватовства Пахом не выдержал. Сказал отцу, что поедет на мельницу проверить дела, а сам свернул к лесу, объехал стороной Сосновку и вышел к заливным лугам, где работали бабы.
Он сам не понимал, зачем едет. Знает же, что увидит её — и станет только хуже. Знает, что Агата там, что обрадуется, бросится на шею, а он будет улыбаться через силу и делать вид, что всё хорошо. Но ноги словно сами несли коня туда, где в прошлый раз, в золоте заката, стояла у реки тонкая фигура с тяжёлой косой.
Когда он подъехал к полю, солнце стояло высоко, припекало немилосердно. Бабы работали в тени, у кромки леса, где ещё сохранилась прохлада. Агата, увидев его, всплеснула руками и побежала навстречу, сияющая, счастливая.
— Пахом! Родной мой! А я уж думала, не приедешь сегодня!
Она повисла у него на шее, и он обнял её, поцеловал в макушку, пахнущую ромашкой и потом.
— Как не приехать? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Соскучился.
— И я соскучилась! — щебетала она. — Пойдём, я тебя с тётей Глашей познакомлю, она тоже здесь, помогает. А потом… потом пойдём в тень, я тебе пирожок припасла!
Он кивал, улыбался, шёл за ней. А глаза его уже искали ту, другую. И нашли.
Лилия работала на самом краю поля, почти у леса. Она сгребала сено в валки, двигаясь плавно и размеренно, будто не работала, а танцевала какой-то древний, медленный танец.
Рядом с ней, как привязанный, крутился Терентий. Он то помогал ей, то говорил что-то, отчего она чуть заметно улыбалась, то просто стоял рядом, не сводя с неё глаз.
Пахом почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Кровь ударила в лицо. Ему захотелось подойти, оттащить этого Терентия, сказать что-то резкое, грубое… Но что он мог сказать? Кто он ей? Чужой человек, которого она отвергла. Жених другой девушки. Никто.
— Пахом! — Агата дёрнула его за рукав. — Ты чего? Идём, я тебя с тётей Глашей познакомлю.
— Идём, — выдохнул он и заставил себя отвернуться.
Он познакомился с тётей Глашей, выслушал её причитания о том, какой он хороший да пригожий, съел пирожок, выпил молока. Разговаривал, улыбался, кивал. А сам всё время краем глаза следил за лесом, за тонкой фигурой в светлом сарафане.
Когда стемнело и работа закончилась, Пахом с Агафоном поехали обратно. Дорога вилась между полей, пахло нагретой за день землёй и полынью. Агафон, как всегда, тараторил про Устинью, про то, какая она заводная да весёлая, и что он, кажется, серьёзно втюрился.
— Ты представляешь, Пахом, — говорил он, сияя, — она мне вчера говорит: «Агафон, а поехали к моей тётке в гости, она тебя посмотреть хочет». К тётке, понимаешь? Это ж почти сватовство!
— Рад за тебя, — коротко ответил Пахом.
Агафон примолк, покосился на друга.
— Ты чего сам не свой ходишь? — спросил он тише. — Всё из-за этой? Из-за Думовой?
Пахом промолчал. Но молчание это было красноречивее любых слов.
— Сдурел ты, Пахом, — вздохнул Агафон. — Красивая она, спору нет. Но гордая, холодная, как та вода в роднике. Разве ж это девка? Лёд, а не девка. А Агата твоя — огонь, душа, тепло. Очнись, пока не поздно.
— Поздно, — повторил Пахом, как тогда, с матерью. — Всё уже решено.
Агафон хотел ещё что-то сказать, но махнул рукой и замолчал. Что тут скажешь, когда человек сам себе враг?
А тем временем в Сосновке, в доме Думовых, тоже был разговор. Илья Думов, вернувшись с поля, долго сидел за столом, хмурился, молчал. Потом позвал дочь.
— Лилия, — сказал он. — Садись, поговорить надо.
Лилия села напротив, сложив руки на коленях, и смотрела на отца спокойно и преданно.
— Что, тятя?
— Про Терентия Тернова что скажешь? — спросил Илья прямо.
Лилия чуть заметно улыбнулась.
— А что про него говорить? Парень хороший. Работящий, весёлый.
— И за тобой ухаживает, — добавил Илья. — Я не слепой. Вижу, как он вокруг тебя ходит. И ты ему вроде не против.
Лилия опустила глаза.
— Он добрый, — сказала она тихо. — Со мной… по-человечески.
— А чего тебе ещё? — Илья наклонился вперёд. — Добрый, работящий, непьющий. Своя изба есть, хозяйство. Не чета Широковым этим, у которых всё кулаками да деньгами меряется. Может, пора тебе замуж, дочка? Не век же в девках сидеть.
Лилия подняла на отца глаза — тёмные, глубокие, с той самой загадочной поволокой, от которой у парней дух захватывало.
— Не знаю, тятя, — ответила она честно. — Не лежит у меня сердце ни к кому. Терентий хороший, я не спорю. Но… не чувствую я того, что в книжках пишут. Не горит внутри.
— Книжки… — Илья вздохнул, покачал головой. — Начиталась ты своих романов, дочка. Жизнь — она не книжка. В жизни главное — уважение да лад. А любовь… любовь приходит с годами, если люди друг к дружке с добром.
— А если не приходит? — тихо спросила Лилия.
Илья не ответил. Только погладил её по голове, по тяжёлой тёмной косе, и вздохнул ещё раз.
— Ты подумай, дочка. Время терпит. Только не засиживайся в девках-то. Красота — она не вечная.
Лилия кивнула, поцеловала отца в щёку и ушла к себе. Долго сидела у окна, глядя на месяц, на звёзды, на тёмный лес за околицей. Думала о Терентии, о Пахоме, о том, что сказал отец. И о том странном, щемящем чувстве, которое появлялось всякий раз, когда она встречалась взглядом с широковским женихом. Чувстве, которому она не находила названия и очень боялась его.
До свадьбы оставалась неделя. В Широковке всё было готово: столы во дворе, бочки с брагой, горы пирогов, калачей, мясных закусок. Нестор сиял, как медный самовар, покрикивал на работников, принимал поздравления от соседей.
Пахом метался по дому, как зверь в клетке.
Работа не спорилась, мысли путались, сон не шёл. Он пытался говорить с собой, убеждать, уговаривать. «Ты любишь Агату, — твердил он себе. — Любишь. Она добрая, верная, преданная. С ней будет тепло, уютно, спокойно. А эта… эта Лилия — морок, наваждение, бесовское наваждение. Пройдёт. Должно пройти».
Но не проходило. Наоборот, с каждым днём становилось только хуже.
Образ Лилии — гордой, прекрасной, неприступной — преследовал его повсюду. Он видел её в отблесках заката, в тенях от деревьев, в бликах на воде. Она снилась ему по ночам — и эти сны были сладкими и мучительными одновременно.
А тут ещё этот Терентий! Вечно рядом, вечно улыбается, вечно что-то говорит ей.
Пахом готов был убить его голыми руками. И себя заодно — за то, что не может выкинуть эту девку из головы.
Вечером, за день до свадьбы, Пахом не выдержал. Напился с Агафоном в степи, у костра, глядя на звёзды.
— Не могу я, Агафон, — бормотал он, роняя голову на грудь. — Понимаешь, не могу. Она в меня въелась, как зараза. Как болезнь. Я думал — пройдёт. А оно только крепче.
— Женишься — пройдёт, — угрюмо ответил Агафон, которому эта ситуация уже поперёк горла стояла. — Семья, дети, хозяйство — не до жиру будет.
— Не пройдёт, — Пахом поднял на друга мутные глаза. — Я знаю. Не пройдёт. Убьёт она меня, эта любовь.
— Какая любовь? — Агафон всплеснул руками. — Ты её, эту Думову, и не знаешь вовсе! Два раза видел! А Агату сколько знаешь? Сколько ночей с ней? Сколько слов сказано? Ты очнись, Пахом! Бес попутал!
— Может, и попутал, — согласился Пахом. — А только нет мне без неё жизни.
Он замолчал, уставившись в огонь. Агафон смотрел на друга и думал, что никогда не видел его таким. Всегда уверенный, сильный, нахальный даже — а сейчас сидит, как побитый щенок, и в глазах тоска смертная.
— Что ж делать-то будешь? — спросил он наконец.
Пахом долго молчал. Потом поднялся, пошатываясь, и пошёл к коню.
— Куда ты? — Агафон вскочил.
— Поеду, — бросил Пахом, не оборачиваясь. — Поговорю.
— С кем? С ней? Ты сдурел! Ночь на дворе, а она девка честная! Опозоришь!
— Не опозорю, — отрезал Пахом. — Я просто… просто увидеть. Просто спросить. Если она скажет — нет, тогда… тогда женюсь на Агате и живи как знаешь.
— А если скажет да? — тихо спросил Агафон.
Пахом замер. В темноте не видно было его лица, только глаза блеснули — дико, отчаянно.
— А если да, — выдохнул он, — тогда… тогда я разорвусь на части, но буду с ней.
Он вскочил на коня и ускакал в ночь. А Агафон остался у костра, глядя на звёзды и думая о том, что завтра, возможно, рухнет всё, что строилось годами. И никто не виноват, кроме любви — дурацкой, бешеной, не ко времени пришедшей любви.
Ночь обнимала землю плотным, тёплым покрывалом. Месяц, полный и круглый, плыл по небу, заливая всё вокруг молочным светом.
Пахом гнал коня во весь опор, ветер свистел в ушах, раздувал волосы, но не мог остудить пылавшее лицо. В голове шумело — то ли от выпитого, то ли от отчаяния, то ли от надежды, которая гнала его вперёд.
Он сам не знал, что скажет. Как подойдёт, как заговорит.
Но внутри горело: надо увидеть, надо спросить, надо понять. Если она скажет «нет» — тогда всё, смирится, женится, будет жить как все. А если… если хоть искорка, хоть намёк, хоть слово…
Дорога вилась вдоль леса, выныривала к реке, снова ныряла в темноту. Пахом знал её как свои пять пальцев — сколько раз ездил к Агате. А сейчас ехал к другой. И сердце колотилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди.
Вот и околица Сосновки. Вот дом Думовых — на отшибе, у самого леса, с тёмными ставнями и резным крыльцом.
Пахом придержал коня, спешился, привязал к плетню. Сердце грохотало, в висках стучало. Он сделал несколько шагов к дому — и замер.
У калитки, в тени старой липы, стояли двое. Месяц освещал их серебряным светом, делая похожими на призраков. Лилия — в светлом платье, с распущенными по плечам волосами, тёмными и тяжёлыми, как ночь. И Терентий.
Они стояли близко друг к другу. Терентий что-то говорил, склонив голову, а Лилия слушала, подняв на него свои огромные глаза. Потом она чуть заметно улыбнулась и покачала головой.
Пахом не слышал слов. Но видел всё. Видел, как Терентий взял её за руку, как она не отняла, как смотрела на него спокойно и задумчиво. Видел, как Терентий шагнул ближе, а она отступила на полшага, но не резко, не испуганно — мягко, будто давая понять, что не готова.
Кровь ударила в голову. Кулаки сжались сами собой. Хотелось подойти, растолкать их, закричать, потребовать… Но что потребовать? Кто он ей? Чужой человек. Жених другой девушки. Никто.
Пахом стоял, вцепившись в плетень, и смотрел. Смотрел, как они разговаривают, как Терентий улыбается, как Лилия отвечает ему своей загадочной полуулыбкой. Смотрел и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное, последнее.
Он не выдержал.
Рванулся к коню, вскочил в седло и ударил пятками. Конь взвился, заржал и понёсся прочь, в темноту, в никуда. Пахом даже не оглянулся. А если б оглянулся — увидел бы, как Лилия подняла голову, прислушиваясь к удаляющемуся топоту, и в тёмных глазах её мелькнуло что-то… То ли удивление, то ли сожаление.
Терентий проводил её до калитки. Остановился, помялся, потом решился.
— Лилия, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не умею красиво говорить, как в книжках. Но ты мне… ты мне очень нравишься. С первого дня, как увидел. Выходи за меня замуж. Век буду беречь, никому в обиду не дам.
Лилия подняла на него глаза. В лунном свете лицо её казалось бледным и прекрасным, как у русалки. Она помолчала, потом чуть заметно покачала головой.
— Не могу, Терентий, — ответила тихо. — Не сердись.
— Почему? — вырвалось у него. — Чем я не вышел? Или есть кто?
— Нет, — Лилия отвела взгляд. — Нет никого. Просто… не готова я замуж. Рано мне. И сердце молчит. А без сердца — нельзя. Ты хороший, Терентий, правда. Очень хороший. Но не могу.
Она сказала это мягко, но твёрдо. Так, что возразить было нечего. Терентий постоял, помолчал, потом вздохнул тяжело.
— Понял, — сказал он. — Не неволю. Только… если надумаешь — я рядом. Всегда.
Он повернулся и пошёл прочь, сутулый, словно постаревший сразу на десять лет. Лилия смотрела ему вслед, и на душе у неё было смутно. Жалко Терентия — хороший парень, добрый, искренний. Но не лежало сердце. А она знала: без сердца нельзя. Лучше одной век вековать, чем с нелюбимым мучиться.
Утром в доме Торновых было неспокойно. Марфа Торнова, мать Терентия, узнав об отказе, всплеснула руками и запричитала.
— И чего ей ещё надо? — голосила она, обращаясь то ли к мужу, то ли к образам в красном углу. — Парень видный, работящий, непьющий! Дом свой, хозяйство! Чем не жених? Аль у них там, у Думовых, цаца какая выросла? Аль за принца заморского ждёт?
— Мам, хватит, — Терентий сидел за столом, мрачный, и крутил в руках кепку. — Сказала — нет, значит, нет. Не неволить же.
— А может, ты не так просил? — наседала мать. — Может, не тем голосом? Девки они, знаешь, любят, чтоб с подходом, с лаской…
— С подходом, — усмехнулся Терентий горько. — С лаской. Всё было. Не хочет она. И не надо. Других полно.
Но в голосе его не было уверенности. И мать это слышала, и отец, молчавший в углу. Только вздыхали, переглядывались да крестились на всякий случай.
— Ох, гордая больно эта Думова, — покачала головой Марфа. — Гордость-то до добра не доведёт. Пересидит в девках, потом поздно будет.
А в доме Думовых в тот же вечер состоялся другой разговор. Илья, вернувшись с поля, застал дочь за вышиванием. Сидела у окна, склонив голову, и игла мелькала в пальцах. На столе горела лампадка, пахло вечерней прохладой и сушёными травами.
— Слышал я, — начал Илья, садясь напротив. — Терентий приходил.
Лилия подняла глаза, кивнула.
— Приходил.
— И что сказал?
— Замуж звал.
Илья помолчал, поглаживая бороду.
— А ты?
— А я отказала.
Илья вздохнул. Не то чтобы он удивился — дочь всегда была себе на уме. Но всё же надеялся, что хоть этот парень ей по сердцу придётся.
— Почему, дочка? — спросил он мягко. — Парень хороший. Не пьёт, не буянит, работящий. Дом справный. Чем не муж?
Лилия отложила вышивку, посмотрела на отца. В тёмных глазах её было спокойствие и твёрдость.
— Хороший, — согласилась она. — Очень хороший. Только не люб он мне, тятя. Понимаешь? Не лежит душа. А за нелюбого идти — себя мучить и его. Не хочу.
Илья покачал головой.
— Эх, Лилия, Лилия. Любовь-то она, может, и придёт. А может, и нет. А годы идут. Красота уходит. Оглянуться не успеешь — ни любви, ни мужа, ни детей.
— Значит, так тому и быть, — ответила она тихо. — Я лучше одна, чем с нелюбимым. Прости, тятя, но не могу иначе.
Илья долго смотрел на дочь. Потом поднялся, подошёл, обнял за плечи.
— Ну, твоя воля, дочка. Твоя жизнь. Я не неволю. Только… ты уж не засиживайся. Время-то оно быстро летит.
Лилия кивнула, прижалась к отцу на мгновение, и снова взялась за вышивку. А в окно лился лунный свет, и где-то далеко, за лесом, в Широковке, готовились к свадьбе.
****
Свадьба гремела на всю округу. Столы во дворе Широковых ломились от яств — жареные поросята, гуси с яблоками, пироги с рыбой, грибами, капустой.
Бочки с брагой и самогоном стояли в ряд, как солдаты на смотру. Гармонист наяривал так, что стёкла в соседних домах дрожали. Гости плясали, пели, кричали «горько» и топали ногами так, что пыль столбом стояла.
Агата была прекрасна. В белом платье, с фатой, расшитой жемчугом, с алыми розами в венке, она сияла, как солнышко.
Подруги — Устинья первой — кружились вокруг неё, поправляли фату, обмахивали платками, когда ей становилось жарко. Агата смеялась, обнимала всех, благодарила, и глаза её светились таким счастьем, что даже самые завистливые бабы не могли удержаться от улыбки.
— Красивая невеста-то! — шептались в толпе. — Аж глаз не отвести! И Пахом хорош — видный, богатый. Хорошая пара будет!
— А что жених-то? Чего такой хмурый? — замечали другие.
И правда, Пахом сидел за столом рядом с молодой, но вид у него был такой, словно не на свадьбе он, а на похоронах.
Глаза мутные, взгляд в одну точку, улыбка через силу. Он пил — много, одну рюмку за другой, не закусывая, не слушая тостов. Агата трогала его за руку, заглядывала в лицо, шептала что-то ласковое, но он только кивал и снова тянулся к бутылке.
— Пахомушка, — шептала она встревоженно. — Ты чего? Аль нездоровится? Может, пойдём в горницу, отдохнёшь?
— Всё хорошо, — отвечал он глухо. — Сиди, гости ждут.
И снова пил.
Нестор, довольный, что сын наконец женится и позор с Думовой забыт, ходил среди гостей, сиял, как начищенный самовар, хлопал всех по плечам, громко хохотал и то и дело провозглашал тосты.
— За молодых! — гремел он. — Чтоб жили богато, чтоб детей нарожали кучу, чтоб хозяйство приумножали! А эта… — он запнулся, чуть не брякнул про Думову, но вовремя одумался. — А чтоб все завидовали! Горько!
— Горько! — орали гости.
Агата тянулась к Пахому, целовала его в губы — долго, нежно, счастливо. А он отвечал на поцелуй, но губы его были холодны и безжизненны, как у мертвеца.
Агата чувствовала это, но отгоняла дурные мысли. Просто устал, просто волнуется, просто мужикам положено пить на свадьбе. Всё хорошо. Всё будет хорошо.
Вечер тянулся бесконечно.
Пахом пил, не просыхая. К нему подходили друзья — Агафон, другие парни, — пытались отвлечь, увести плясать, но он только отмахивался и снова наливал. Агафон смотрел на друга с тоской и тревогой. Он один знал правду. Он один видел, как Пахом вчера прискакал ночью, бледный, с безумными глазами, и молча рухнул на кровать, не сказав ни слова.
— Пахом, — шепнул он, присаживаясь рядом. — Хватит пить-то. Свадьба всё-таки. Агата вон переживает.
— Агата, — повторил Пахом пьяным голосом. — Хорошая Агата. Добрая. Любит меня. А я… я подлец.
— Типун тебе на язык, — испуганно зашипел Агафон. — Молчи, дурак! Радость же у тебя!
— Радость, — усмехнулся Пахом горько. — Ой, радость…
Он снова налил и выпил, не чокаясь.
Наконец свадьба отгремела. Гости разошлись, разъехались. Нестор, утомлённый, ушёл спать, довольно кряхтя и бормоча что-то про богатую жизнь и внуков. Клавдия помогла убрать посуду, вздохнула, глядя на сына, и тоже ушла, перекрестив молодых на пороге.
Агата и Пахом остались вдвоём в горнице, отведённой под молодую семью. Беленые стены, новые занавески, пуховая перина, расшитые полотенца — всё сияло чистотой и готовностью к новой жизни. Горела лампадка перед иконой, пахло медовыми пирогами и воском.
Агата подошла к мужу, обняла его, прижалась щекой к груди.
— Пахомушка, — прошептала она. — Наконец-то мы вместе. Навеки теперь. Я так счастлива, так счастлива… Ты даже не представляешь.
Она подняла на него глаза — сияющие, полные любви и нежности. Ждала ответа, ждала объятий, ждала продолжения.
Пахом стоял, как каменный. Потом отстранился, шагнул к кровати и рухнул на неё, не раздеваясь, прямо лицом в подушку.
— Пахом? — Агата растерялась. — Ты чего? Пахом!
В ответ — только тяжёлое, пьяное сопение. Он спал. Спал мёртвым сном, отключившись мгновенно, как только голова коснулась подушки.
Агата постояла, глядя на него. Потом опустилась рядом, погладила по голове, по тёмным волосам. Слезы навернулись на глаза, но она смахнула их, улыбнулась.
— Ничего, — прошептала она. — Устал просто. Перенервничал. Завтра всё будет по-другому. Завтра…
Она легла рядом, на самый краешек, прижалась к его спине, обняла. И долго лежала, слушая его тяжёлое дыхание и глядя в потолок, где плясали тени от лампадки.
А Пахому снилась она. Лилия. Стояла у реки в лунном свете, с распущенными волосами, и смотрела на него своими тёмными, бездонными глазами. Смотрела и молчала. А он тянулся к ней, хотел дотронуться, но руки проходили сквозь воздух, и она таяла, как туман, растворялась в серебристом свете.
— Лилия… — прошептал он во сне.
Агата вздрогнула, приподнялась на локте. Вгляделась в его лицо, в шевелящиеся губы.
— Что ты сказал? — спросила она тихо.
Но он не ответил. Только задышал ровнее и затих.
Агата снова легла, прижалась к нему крепче, зажмурилась. И долго лежала, не в силах уснуть, слушая, как бьётся его сердце — чужое, далёкое, не с ней.
За окном светало. Петухи запели свою утреннюю песню, возвещая новый день. Первый день их семейной жизни. А счастья не было. Была только тишина, да тяжёлое дыхание пьяного мужа, да слёзы, которые Агата так и не позволила себе пролить.
Она верила. Верила, что всё наладится. Что любовь её растопит этот лёд. Что он очнётся, увидит её, поймёт, как она ему нужна.
Она верила. Потому что без этой веры жить было нельзя.
Месяц после свадьбы пролетел как один долгий, тягостный сон. Для Агаты это время стало испытанием, которого она никак не ждала.
Пахом был рядом — за одним столом, в одной избе, на одной постели. Но его не было. Совсем.
Днём он работал, не покладая рук, словно пытаясь загнать себя до полусмерти.
Выходил в поле затемно, возвращался затемно, падал на кровать и мгновенно засыпал. А если и ложился раньше, то отворачивался к стене, накрывался с головой одеялом и делал вид, что спит. Ни разу, ни единого раза за целый месяц он не прикоснулся к ней как к жене.
Сначала Агата списывала это на усталость. Свадьба, хлопоты, новая жизнь — всё это выматывает, думала она.
Надо потерпеть, надо подождать, надо быть ласковой и терпеливой. Она пыталась будить его поцелуями по утрам, но он отворачивался, бормоча что-то про дела.
Пыталась приласкать вечером — он замирал, напрягался всем телом, а потом резко вставал и уходил во двор — курить, смотреть на звёзды, только бы не рядом с ней.
— Ты чего, Пахом? — спросила она однажды, не выдержав. — Аль разлюбил? Аль не мила я тебе стала?
Он вздрогнул, повернулся к ней. В глазах его — зелёных, как у матери — метнулось что-то похожее на боль.
— Что ты, Агата, — ответил он глухо. — Устал я. Работы много. Ты не думай, всё хорошо.
— А ночью? — вырвалось у неё. — Почему ты ночью… почему ты меня избегаешь?
Пахом молчал. Долго, мучительно молчал, глядя куда-то в сторону. Потом шагнул к ней, обнял, прижал к груди.
— Прости, — сказал он в макушку. — Не могу я сейчас. Дай время. Всё будет.
И ушёл. Опять ушёл, оставив её одну с этими словами, которые ничего не объясняли, только ранили ещё сильнее.
Агата плакала по ночам. Плакала тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. А днём улыбалась, хлопотала по хозяйству, помогала свекрови, принимала поздравления от соседей, которые считали её счастливой женой богатого мужа. Никто не знал, никто не догадывался, что счастья нет. Что есть только пустота и боль.
Клавдия, её свекровь, смотрела на невестку с тревогой.
Женщина опытная, она быстро поняла, что между молодыми что-то не так. Но молчала, не лезла, только вздыхала да крестилась украдкой.
— Ты, Агатушка, не убивайся, — сказала она однажды, когда они вдвоём чистили картошку.
— Мужики они такие, особенно поначалу. Им притереться надо, привыкнуть. Ты дай срок.
— Дам, мама, — ответила Агата и улыбнулась, как всегда, через силу.
А сама думала: к чему привыкать? К чему притираться, если он от неё бежит, как от огня?
Она не знала, не ведала, что в сердце её мужа живёт другая. Что по ночам, когда она плачет в подушку, ему снится Лилия — гордая, неприступная, с тёмными глазами и тяжёлой косой. Что днём, работая в поле, он то и дело ловит себя на том, что смотрит в сторону Сосновки, туда, где за лесом живёт та, которая стала его наваждением, его проклятием, его неизбывной болью.
Но догадываться начала. Женское сердце — вещун. Оно чует беду за версту.
Всё прояснилось случайно. Агата стирала рубахи мужа и нашла в кармане мятый клочок бумаги. На нём было что-то написано — карандашом, торопливо, почти неразборчиво. Она развернула, вгляделась.
«Лилия. Глаза твои…»
Дальше было зачеркнуто, не разобрать. Но этого хватило. Имя ударило в сердце, как ножом. Лилия. Та самая, что отказала Пахому, опозорила Широковых перед всей округой.
Та самая, о которой сплетничали бабы, которую называли гордячкой и недотрогой. Та самая, что жила на краю Сосновки, у леса, и работала в поле всегда одна, ни с кем не сближаясь, никого не подпуская.
Агата скомкала бумажку, сунула обратно в карман. Руки дрожали, в глазах темнело. Всё встало на свои места. Вот почему он избегает её по ночам. Вот почему смотрит куда-то вдаль, мимо неё. Вот почему улыбка его стала чужой и холодной.
Он любит другую.
Мысль эта обожгла, но почему-то не убила. Наоборот, внутри поднялась злость — глухая, тёмная, бабья. За что? Чем она хуже? Почему эта Думова, даже не взглянувшая на него, владеет его сердцем, а она, законная жена, верная и любящая, — только тело, которое он терпит из жалости?
— Нет, — прошептала Агата, сжимая кулаки. — Не отдам. Не позволю. Он мой муж. Моя судьба. А она… она пусть своей дорогой идёт.
Но внутри, под слоем злости, уже разрасталась ревность — дикая, беспощадная, выматывающая. Ревность к той, которая даже не подозревает, что стала причиной чужого несчастья.
В поле работа кипела. Лето вступало в самую жаркую пору, когда каждый погожий день дорог — сено надо убрать, пока не сгнило под дождями. Бабы выходили затемно, возвращались затемно, валились с ног от усталости, но работа спорилась, песни лились, и молодость брала своё.
Агата работала рядом с Устиньей, но привычная болтовня подруги не радовала. Мысли были заняты другим — мужем, его холодностью, той бумажкой в кармане, проклятым именем, которое жгло изнутри.
— Ты чего сегодня молчишь? — Устинья толкнула её локтем. — Аль не выспалась? Или Пахом обидел?
— Всё хорошо, — отмахнулась Агата. — Устала просто.
— Устала она, — фыркнула Устинья. — Глянь вон на Лилию, та вообще как тень ходит, ни с кем не разговаривает, всё молчит да молчит. А ты хоть живая.
Агата невольно подняла голову и посмотрела туда, куда указывала подруга.
Лилия работала на самом краю поля, у кромки леса. Она стояла чуть поодаль от всех, как всегда одна, как всегда гордая и неприступная. Светлый сарафан облегал тонкую фигуру, тёмная коса, перекинутая через плечо, покачивалась при каждом движении. Даже со спины, даже издалека она была красива — той особенной, загадочной красотой, от которой у парней захватывало дух.
Вот она нагнулась, подняла охапку сена, распрямилась. Ветер тронул выбившиеся пряди, и они заиграли на солнце, отливая вороновым крылом. Рядом с ней никого не было — Терентий, получив отказ, больше не подходил, только издалека посматривал с тоской. Другие парни тоже побаивались — больно уж горда, больно неприступна, не чета простым деревенским девкам.
Агата смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, нехорошее. Зависть? Ревность? Ненависть? Сама не могла разобрать. Но одно знала точно: эта женщина — враг. Хотя та даже не подозревает об этом.
Лилия, словно почувствовав взгляд, обернулась. Их глаза встретились через поле, через десятки метров, через людской гомон и пыль, взметаемую граблями.
Агата ожидала увидеть насмешку, вызов, превосходство. Но нет. В тёмных глазах Лилии было только спокойное, чуть удивлённое внимание.
Она посмотрела на Агату, как смотрят на знакомую, но не близкую женщину, чуть заметно кивнула — приветственно, вежливо — и снова отвернулась к своей работе.
Агата выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание. Ничего. Ни вызова, ни насмешки, ни презрения. Просто равнодушие. Но это равнодушие почему-то ранило сильнее любых оскорблений.
Она для Лилии — никто. Просто одна из баб. А Лилия для неё — та, кто украл сердце её мужа, сама того не ведая.
Вечером, когда работа закончилась и бабы потянулись к деревне,
Агата замешкалась, делая вид, что поправляет снопы.
Она смотрела, как Лилия идёт одна, чуть поодаль от всех, с граблями на плече, высокая и стройная в косых лучах заходящего солнца. И вдруг, сама не зная зачем, окликнула:
— Лилия! Погоди!
Та обернулась, остановилась. В тёмных глазах — лёгкое удивление.
— Чего тебе, Агата?
Агата подошла ближе. Сердце колотилось где-то у горла, но она заставила себя улыбнуться.
— Ничего. Иду вот, думаю: одна ты всё время. Скучно небось?
Лилия чуть заметно усмехнулась — той самой задумчивой, непроницаемой улыбкой.
— Привыкла.
— А замуж когда думаешь? — вырвалось у Агаты. — Или в девках век вековать?
Лилия посмотрела на неё внимательно, будто что-то поняла.
— Не тороплюсь, — ответила спокойно. — Суженый не конь, не уйдёт. А за нелюбимого идти — себя не жалеть.
Она сказала это и пошла дальше, не оглядываясь. А Агата осталась стоять, глядя ей вслед, и чувствуя, как внутри всё кипит. «За нелюбимого идти — себя не жалеть». Это она про кого? Про неё, Агату? Или просто так сказала, не думая?
А может, Лилия знает? Может, догадывается, что Пахом…
Нет, не может быть. Откуда? Она же с ним и не говорила почти. Только на сватовстве том, когда отказала. И потом — издалека, мельком. Не знает она ничего. И слава богу.
Но легче от этого не становилось.
Пахом в тот вечер пришёл поздно, как всегда. Ел молча, глядя в тарелку, потом сразу лёг и отвернулся к стене. Агата легла рядом, прижалась к его спине, обняла.
— Пахом, — прошептала она. — Ты меня хоть немного любишь?
Он замер. Потом, не оборачиваясь, ответил:
— Люблю.
— А почему тогда… почему ты со мной не спишь?
Долгое молчание. Такое долгое, что Агата уже решила — не ответит. Но он вдруг повернулся, посмотрел на неё в темноте. Глаза его блестели — не то от лунного света, не то от слёз.
— Не могу я, Агата, — сказал он тихо, с болью. — Понимаешь? Не могу. Что-то сломалось во мне. Дай время. Я… я постараюсь.
— А она? — вырвалось у Агаты. — Думова эта? Ты о ней думаешь?
Пахом вздрогнул, отшатнулся. В темноте не видно было его лица, но дыхание сбилось, замерло на мгновение.
— Откуда ты… — начал он.
— Нашла бумажку в кармане, — перебила Агата. И слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули наружу. — Ты её любишь, да? Её, а не меня? Зачем же женился тогда? Зачем?
— Тише, тише, — Пахом прижал её к себе, гладил по голове, по мокрым щекам. — Не плачь, Агата. Не плачь, родная. Глупость это, наваждение. Пройдёт. Ты моя жена. Ты.
— А любишь? — всхлипывала она. — Любишь меня?
Он молчал. И это молчание было страшнее любых слов.
Агата отстранилась, вытерла слёзы.
— Ладно, — сказала она тихо. — Делай как знаешь. Только… только не мучай меня. Скажи сразу, если разлюбил совсем. Я уйду. К матери уйду. Не буду навязываться.
— Не уходи, — Пахом схватил её за руку. — Не уходи, Агата. Ты мне нужна. Правда нужна. Я без тебя… я пропаду.
— А без неё? — горько спросила Агата. — Без Лилии своей?
Пахом не ответил. Только сжал её руку крепче и притянул к себе.
— Спи, — сказал он. — Утро вечера мудренее.
Она уснула, прижавшись к нему, чувствуя тепло его тела и слушая, как бьётся его сердце. А он не спал. Лежал, глядя в потолок, и думал о той, которая даже не знает, что творится в его душе. Которая живёт своей жизнью, одна, гордая и неприступная, и даже не догадывается, что стала причиной чужого несчастья.
Наутро он ушёл в поле затемно. А Агата, проснувшись, долго лежала, глядя на пустую подушку рядом. Потом встала, умылась, оделась и пошла на работу. Жизнь продолжалась. И надо было как-то жить дальше.
В поле снова была Лилия. Снова одна, снова красивая, снова неприступная.
Агата смотрела на неё и думала: знает ли она, какая буря бушует вокруг её имени? Догадывается ли, что из-за неё рушится чужая семья? Или ей всё равно?
Солнце поднималось выше, день обещал быть жарким. Бабы пели, работа спорилась. А две женщины — одна законная жена, другая невольная разлучница — работали в разных концах поля, и между ними было целое море невысказанной боли, ревности и тоски.
Осень в тот год пришла рано.
Уже в конце августа по утрам стелились холодные туманы, трава покрывалась седой росой, а с реки тянуло такой сыростью, что ломило кости. Но работа в поле не ждала — сено надо было убрать до дождей, сложить в скирды, укрыть от непогоды.
Агата вставала затемно, когда ещё звёзды не погасли.
Тихо, чтоб не разбудить мужа, выбиралась из-под одеяла, одевалась и уходила. Лучше уж надрываться на работе до седьмого пота, чем лежать рядом с ним и чувствовать эту ледяную стену между ними.
Пахом спал. Или делал вид, что спит. Агата уже перестала понимать. Иногда ей казалось, что он вообще перестал её замечать — ест, пьёт, работает, но будто через стекло, через пелену, через которую она не могла пробиться.
По ночам она плакала.
Плакала тихо, в подушку, чтоб никто не слышал. Плакала от обиды, от тоски, от неразделённой любви, которая жгла сердце хуже калёного железа. А утром вставала, умывалась ледяной водой, чтоб опухшие глаза стали не так заметны, и шла на поле.
Клавдия однажды заметила, остановила её в сенях.
— Агатушка, — сказала она тихо, заглядывая в лицо. — Ты чего плачешь-то? Аль обижает кто? Ты скажи, я с ним поговорю.
— Никто не обижает, мама, — Агата улыбнулась через силу. — Всё хорошо.
— Нехорошо, — покачала головой Клавдия. — У матери глаза есть. Вижу я, что неладно у вас. Ты не молчи, дочка. Может, помочь чем?
Агата только вздохнула и покачала головой. Кто тут поможет? Разве что Бог. Да только он, видно, отвернулся от неё.
В поле работа кипела. Сено уже подсохло, и мужики начали метать скирды — высокие, крутобокие, как деревенские бабы в праздничных сарафанах.
Бабы подавали, мужики укладывали, перекликались, шутили, и только работа спасала Агату от мыслей, которые грызли душу.
Лилия работала в паре с Терентием. После того разговора у калитки он не отступился — нет, не приставал, не надоедал, но был рядом всегда, когда нужна была помощь. Подхватывал тяжёлый пласт сена, подавал, улыбался, говорил что-то негромкое, от чего она чуть заметно улыбалась в ответ.
Агата смотрела на них и думала: вот бы ей так. Чтоб муж рядом, чтоб заботливый, чтоб в глаза смотрел с любовью, а не сквозь пустоту. А у неё — только холод и молчание.
Пахом тоже был в поле.
Нестор отправил его старшим за скирдованием, и Пахом метал сено вместе с другими мужиками, работал как проклятый, словно хотел загнать себя до смерти.
Но глаза его то и дело находили Лилию. Он следил за ней, как заворожённый, видел каждое её движение, каждый взгляд, каждую улыбку — и эти улыбки были обращены к Терентию.
Кровь закипала в жилах.
Кулаки сжимались сами собой. Хотелось подойти, оттащить этого русского хохмача, крикнуть, потребовать… Но что потребовать? Кто он ей? Чужой человек. Женатый мужчина. Никто.
Терентий, ничего не подозревая, весело переговаривался с Лилией, помогал ей, и видно было, что он счастлив уже тем, что она рядом.
А Лилия — Лилия была спокойна, как всегда. Но иногда, когда Терентий отворачивался, она поднимала глаза и смотрела куда-то вдаль, за поле, за лес, и в тёмных глазах её было что-то такое, чего не мог понять никто.
Один раз их взгляды встретились. Пахом смотрел на неё в упор, забыв про сено, про работу, про всё на свете.
А она — она посмотрела на него спокойно, без вызова, без насмешки. Просто посмотрела. И отвела глаза.
У Пахома внутри всё оборвалось. Она знает. Чувствует. Но ей всё равно. Или не всё равно? Этот взгляд — что он значил? Он готов был рвать на себе волосы от бессилия.
— Пахом! — окликнул его Агафон. — Ты чего застыл? Давай работай!
Пахом очнулся, мотнул головой и снова вцепился в вилы.
Устинья работала рядом с Агатой и всё косилась на подругу. Видела, что та сама не своя, что глаза красные, что улыбка натянутая, будто маска. Молчала, молчала, а потом не выдержала.
— Агата, — шепнула она, когда они отошли к воде напиться. — Ты чего творишь? Я ж вижу — ты плачешь. Пахом обижает?
— Нет, — мотнула головой Агата.
— А что тогда? — наседала Устинья. — Говори! Или не подруга я тебе?
Агата долго молчала, глядя на воду. Потом повернулась к подруге, и в глазах её стояли слёзы.
— Он не любит меня, Устя, — выдохнула она.
— Совсем не любит. Ни разу… ни разу он ко мне не прикоснулся как к жене. Спит отдельно, молчит, смотрит сквозь меня. А я… я люблю его. Так люблю, что сил нет. И не знаю, что делать.
Устинья ахнула, прижала руки к груди.
— Как это не прикоснулся? Вы ж месяц уже женаты!
— Вот так, — горько усмехнулась Агата. — Женаты. Только на бумаге.
— А из-за чего? — Устинья сузила глаза, догадываясь. — Из-за неё? Из-за Думовой?
Агата не ответила, но молчание было красноречивее слов.
— Так я и знала, — выдохнула Устинья.
— Видела я, как он на неё смотрит. Как пёс голодный. А она? Она что?
— А она ничего, — Агата вытерла слёзы.
— Она и не знает, поди. И не смотрит на него. Вон с Терентием всё время. А он… он ревнует. Я вижу. На неё смотрит, на Терентия злится. А я… я никому не нужна.
— Нужна! — Устинья схватила её за руку.
— Мне нужна! И матери твоей, и отцу. А Пахом… Пахом дурак. Одумается ещё. Ты держись, Агата. Не раскисай.
— Держусь, — вздохнула Агата. — А толку?
Они посидели ещё немного, потом вернулись к работе.
А Устинья всё косилась на Пахома, на Лилию, на Терентия, и в голове её зрел план.
План, как помочь подруге. Потому что нельзя же так — чтоб любовь пропадала, чтоб слёзы лились, а счастья не было.
В середине сентября, когда сено было убрано и поля опустели, Агафон заявился к Пахому.
— Женюсь! — объявил он с порога, сияя, как начищенный самовар.
— На Устинье! Свадьба через две недели! Ты, Пахом, дружком будешь! А Агату твою Устинья в подружки зовёт. Чтоб всё чин чинарём!
Пахом выслушал, кивнул. Рад был за друга — правда рад. Хоть у кого-то всё по-людски складывается.
— Поздравляю, — сказал он, хлопнув Агафона по плечу. — Хорошая девка Устинья. Не то что…
Он осекся, но Агафон понял.
— Брось ты, — сказал он тихо. — Забудь.
Жена у тебя есть, хорошая, добрая, красивая. А та… та не твоя. И не будет твоей никогда. Одумайся, Пахом. Жизнь-то одна.
Пахом промолчал. Что тут скажешь?
Свадьба Агафона и Устиньи выдалась шумной, весёлой, с размахом. Нестор, хоть и не родня, от щедрот своих добавил и угощения, и выпивки — всё-таки Агафон дружок сына, почти родной.
Гуляли в Сосновке, во дворе Устиньиных родителей.
Дом у них был небогатый, но крепкий, и места хватило всем. Столы ломились от угощения, гармонист наяривал так, что уши закладывало, гости плясали до упаду, кричали «горько» и топали ногами.
Агата сидела за столом рядом с Пахомом.
Красивая, в новом платье, с алыми бусами на шее, но глаза её были грустны. Она смотрела на молодых — на сияющего Агафона, на счастливую Устинью, которая хохотала и целовалась с мужем прямо при всех, — и сердце её разрывалось от зависти и тоски.
Пахом сидел рядом, пил, молчал, глядел в одну точку. Иногда поднимал глаза — и они искали кого-то в толпе.
Агата знала кого.
Лилия тоже была здесь — как же без неё, соседка всё-таки. Она сидела в углу, скромная, тихая, с обычной своей задумчивой улыбкой.
Рядом с ней, как всегда, крутился Терентий. И Пахом смотрел на них, сжимая стакан так, что кости белели.
— Пахом, — тихо позвала Агата. — Пойдём плясать? Слышишь, гармонист играет.
Он повернулся к ней, посмотрел. В глазах его было что-то… вина? Жалость? Он кивнул, встал, подал руку.
Они вышли в круг. Плясали — он неуклюже, она старательно, пытаясь поймать его взгляд, улыбку, хоть что-то. Но он смотрел поверх её плеча, туда, где в углу сидела та, что сводила его с ума.
— Пахом, — прошептала Агата, когда они остановились перевести дух. — Посмотри на меня. Пожалуйста.
Он посмотрел.
На одно короткое мгновение в его глазах мелькнуло что-то живое, тёплое. Он прижал её к себе, поцеловал в висок.
— Прости, — шепнул он. — Прости меня, Агата.
И отпустил. Отошёл к столу, снова налил, снова выпил.
Агата осталась стоять в кругу, и слёзы душили её, но она не позволяла им пролиться. Не здесь, не сейчас, не при всех.
К ним подошла Устинья — раскрасневшаяся, счастливая, в венке из полевых цветов.
— Агата! — крикнула она, обнимая подругу. — Радость-то какая! Я теперь замужняя! Ты представляешь?
— Представляю, — улыбнулась Агата. — Счастья тебе, Устя. Настоящего.
— И тебе! — Устинья заглянула ей в глаза, сразу всё поняла, прижалась крепче. — Держись, подруга. Всё наладится. Вот увидишь.
— Наладится, — эхом отозвалась Агата.
А вечером, когда гости разошлись и молодые уехали в свою избу, Нестор Широков подозвал сына.
— Ну что, Пахом? — сказал он, довольно потирая руки.
— Пора и нам о внуках думать. Гляди, Агафон вон какой прыткий, сразу за дело взялся.
А ты чего? Месяц уже, а Клавдия говорит, не видать ничего. Ты это… не тяни. Нам наследники нужны.
Пахом молчал, глядя в землю.
— Ты чего молчишь? — нахмурился Нестор. — Аль неладно что?
— Всё ладно, тятя, — ответил Пахом глухо. — Будет тебе внуки.
— То-то же, — Нестор хлопнул его по плечу и ушёл в дом.
А Пахом остался стоять во дворе, глядя на звёзды. Думал о том, что сказал отцу. Будет ему внуки. А как? Если он к жене прикоснуться не может? Если каждая ночь рядом с ней — пытка? Если мысли только о другой?
В дом он вернулся поздно.
Агата не спала — сидела на кровати, ждала. При свете лампады лицо её казалось бледным и измученным.
— Пахом, — сказала она тихо. — Ложись. Я тебя ждала.
Он лёг. На самый край, отвернулся к стене.
— Пахом, — позвала она снова. — Повернись ко мне.
Он не повернулся.
Тогда она сама придвинулась, обняла его со спины, прижалась.
— Я знаю, что ты не любишь меня, — прошептала она ему в затылок. — Знаю, что о ней думаешь. Но я твоя жена. И я хочу быть с тобой. Хотя бы так. Хотя бы сейчас.
Она целовала его в шею, в плечи, в затылок. Руки её гладили его грудь, живот, спускались ниже.
— Пахом, — шептала она. — Пожалуйста. Я ведь живая. Я люблю тебя. Я хочу быть твоей.
Он замер. Потом резко повернулся, схватил её за руки, сжал так, что стало больно.
— Не надо, — выдохнул он. — Не мучай меня. И себя не мучай.
— Почему? — в её глазах стояли слёзы.
— Почему ты не можешь? Я же вижу — ты мужик здоровый. Ты просто… ты просто не хочешь меня. Потому что она… она в тебе сидит.
— Не говори о ней, — глухо сказал Пахом.
— А о чём мне говорить? — Агата вырвала руки, села на кровати. — О том, что я месяц замужем, а муж со мной не спит? О том, что все соседи уже шепчутся, что Широковский сын свою жену не любит? О том, что отец твой внуков ждёт, а у нас ничего не будет, потому что ты…
Она не договорила — разрыдалась, закрыв лицо руками. Пахом смотрел на неё и чувствовал себя последним подлецом.
— Агата, — позвал он тихо. — Агата, прости меня.
Она не отвечала, только плечи вздрагивали.
Тогда он сам придвинулся, обнял её, прижал к себе. Гладил по голове, по спине, целовал мокрые щёки.
— Не плачь, — шептал он. — Не плачь, хорошая моя. Я постараюсь. Я правда постараюсь.
— Постараешься? — она подняла на него заплаканные глаза. — А её ты забыть постараешься?
Он молчал. Не мог соврать.
Агата вздохнула, вытерла слёзы и легла, прижавшись к нему.
— Ладно, — сказала она устало. — Пусть будет как будет. Только не отталкивай меня. Я без тебя не могу.
Они лежали обнявшись, и впервые за месяц между ними не было стены. Но Пахом знал: это не любовь. Это жалость. К себе, к ней, к их сломанной жизни. А любовь — она там, в другом доме, у тёмной красавицы с тяжёлой косой, которая даже не подозревает, что творит с людьми.
. Продолжение следует.
Глава 4