Витя перестал ездить к Тосе, решил дать ей время, не хотел навязываться. Он ждал, что она передаст ему с кем-нибудь записку, в которой попросит приехать, но записок не было. Сердце парня изнывало от тоски, ему казалось, что он потерял Тосю навсегда.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aY9gJQsrKFbpJkZe
«Она давала мне шанс понравиться ей, а я… я не смог тронуть её сердечко» - корил себя Витя.
Близился Новый Год. За три дня до праздника случилось неожиданное: то, чего Тося боялась больше всего, но чего, в глубине души, возможно, даже ждала – родители приехали.
Тося возилась во дворе, подсыпала зерна курам, когда услышала знакомый, до дрожи в коленях, скрип саней. Звуки, которые издавали отцовски сани, Тося могла бы узнать из тысячи.
Тося вздрогнула, выпрямилась, нечаянно высыпав целую горсть зерна себе в валенки. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в животе, рядом с Наденькой.
Из саней первым спрыгнул отец. В старом полушубке, шапке-ушанке из искусственного меха, выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Вслед за отцом выбралась мать — в длинном пальто с каракулевым воротником, в платке, повязанном по-городскому. Выглядела она растерянной и испуганной, словно не хотела ехать, но пришлось.
— Тося… — мать сделала шаг вперёд, но отец её остановил, положив тяжёлую руку на плечо.
— В дом пойдём, — сказал он глухо. — Не на улице же разговоры разговаривать.
Тося послушно кивнула, поставила ведро с зерном у крыльца и, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются, пошла в дом. Родители — следом.
Тёти Глаши, как назло, не было — ушла к соседке за солью. Тося осталась с родителями одна на один. Мать – ещё ладно, но вот отец… Зачем он приехал? Что хочет сказать?
— Пойдёмте в кухню, - тихим голосом сказала Тося.
Она заметно нервничала, не зная, куда посадить неожиданных гостей, не знаю, как себя вести. Отец сам выбрал место — сел на лавку у окна, снял шапку, положил на узкий подоконник. Мать притулилась рядом, не снимая пальто.
— Вы бы разделись. Чаю попьём…
— Садись, — перебил Тосю отец. — Не мельтеши.
Тося опустилась на табуретку напротив, положила руки на колени, сцепила пальцы так, что они побелели.
Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слышно было только, как за стеной мерно тикают ходики да потрескивают дрова в печке.
Отец кашлянул в кулак, исподлобья глянул на Тосин большой живот.
— Когда срок? — спросил он, словно о погоде.
— В середине февраля, — еле слышно ответила Тося.
— Врачи смотрели? — встряла мать.
— Смотрели. Я с тётей Глашей ездила в райцентр. Сказали — всё хорошо.
— Тётя Глаша… — скривился отец. — Хорошо же ты устроилась. Чужие люди о тебе заботятся… — Он не договорил, махнул рукой.
— Так ты же сам меня сюда привёз, отец, я живу с тётей Глашей по твоей воле.
Мать всхлипнула, достала из кармана платок, промокнула глаза.
— Тосенька, доченька… Сердце кровью обливается, глядя на тебя, - затянула мать. – Ну, можно же найти выход! Я отцу говорю: давай односельчанам скажем, что ты замуж вышла, а муж погиб в тайге, на стройке… Никто ничего не узнает.
— Замолчи! — оборвал её отец. — Что ты городишь? Кто в нашем селе в это поверит?
— А что тогда делать, Паша? Что делать? — мать закрыла лицо руками. — Ребёнок-то ведь родится скоро! Живой человек! Внук наш!
— Внук… — отец желчно усмехнулся. — Не нужен нам с тобой неизвестно от кого нагулянный внук!
Тося вздрогнула, будто от пощёчины.
— Папа… — начала она.
— Не папкай! — рявкнул он, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка. — Когда ты с мужиком в койку прыгала, надо было головой думать, а не тем местом, по которому ремнём не грех приложить!
— Паша! — мать вскочила, вцепилась ему в рукав. — Паша, опомнись! Что ты говоришь-то?
— А то и говорю! — он сбросил её руку, и стал говорить громче, злее. — Я столько лет в люди выбивался, с утра до ночи горбатился, чтобы Тоська, единственная дочка, не хуже других была. Чтобы училась, чтобы в город выбилась. Чтобы на меня пальцем не показывали: вон, мол, Пашкина дочь… А она… — он кивнул на Тосю. — Она всё прахом пустила. Всю жизнь нашей семьи перечеркнула… Нет! Сначала-то какие надежды она подавала! Гордостью села была! Единственная из нашего села в московский институт поступила! А теперь… Тьфу! Была гордостью – стала позором!
Тося сидела ни жива ни мертва. Слова отца врезались в неё, как острые льдинки, и таяли внутри ледяной болью.
— Что же мне теперь делать, папа? — спросила она, едва шевеля губами. — В прорубь кинуться?
— А хоть бы и так! — выкрикнул он и тут же осёкся, встретившись взглядом с обезумевшими от ужаса глазами жены. – Это сейчас нравы, вон, какие стали. А раньше девки деревенские бросались на твоём месте в прорубь, не выдержав позора. Испортила тебя эта Москва, ты даже стыда не чувствуешь за то, что сотворила.
— Пашенька, что ты несёшь? Господь с тобой! — мать перекрестилась. — Прости его, Тосенька, не со зла он. Измучился весь, ночей не спит, всё думает, как быть. Тебе тяжело, а нам, родителям твоим, думаешь легко? Ох, Тоська, вот бед ты наворотила!
— Эту беду легко исправить, — сказал отец, голос его стал ровным, деловитым. — Всё уже давно придумано.
Тося насторожилась, глядя на него с тревогой.
— Что придумано, пап?
Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, глядя куда-то мимо Тоси, в окно, за которым медленно кружились редкие снежинки.
— Родишь — и составишь отказную в роддоме. Есть такая бумага, в которой пишешь, что отказываешься от ребёнка, отдаёшь его на попечение государства. И всё. До осени поживёшь здесь, у тётки, чтобы никто тебя не видел в селе и вопросов не задавали. По осени вернёшься в институт, будешь доучиваться. Закончишь институт – и будешь ездить по экспедициям… или куда ты там собиралась ездить?
Тося слушала и не верила своим ушам, она до последнего надеялась, что отец, когда только узнал о её беременности, говорил про отказную сгоряча. Но нет, оказалось, он говорил всерьёз.
Слова отца долетали до неё сквозь какой-то ватный шум в голове, сквозь гул бешено пульсирующей крови в висках. Тося посмотрела на мать. Та сидела, низко опустив голову, и мелко тряслась.
— Мама? — позвала она. — Мама, ты тоже так думаешь?
Мать подняла заплаканное лицо.
— Тосенька… Доченька… А что делать-то? Как жить дальше? Ты молодая ещё, вся жизнь впереди. А с ребёнком… Кто ж тебя такую возьмёт? Кому ты нужна будешь с чужим ребёнком?
— А ты, мам? — тихо спросила Тося. — Ты тоже не готова принять меня дома? Не готова помогать мне воспитывать мою дочку – твою внучку? Ты тоже боишься позора?
Мать замялась, отвела глаза.
— Я-то готова тебя принять, Тося… И помогать готова… Я ж мать… Да только отец…
— Всё, хватит! — оборвал её глава семьи. — Будет так, как я решил. Ты, Тоська, пиши отказную. Это не обсуждается. Не сможешь ты дитя вырастить, ничего у тебя нет – ни образования, ни работы, ни мужа… Тебе скоро девятнадцать исполняется, взрослая совсем, а живёшь на наши с мамкой деньги. Не совестно тебе? А дитё родится, с дитём тебя кто содержать будет? Опять мы? Нет, милая, мы, знаешь ли, с мамкой твоей не вечные…
Он поднялся, надел шапку.
— И запомни, Тоська: никаких глупостей. Ты меня знаешь, шутки со мной пл0хи.
Отец вышел, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась извёстка. Мать метнулась к Тосе, обхватила её голову руками, прижала к груди.
— Доченька, родная моя, прости нас, прости, Бога ради! — зашептала она горячо, сбивчиво. — Он не со зла, он от отчаяния. Ты не думай, мы тебя любим, мы тебя в обиду не дадим…
— Уже дали, мама, — глухо ответила Тося, высвобождаясь из объятий. — Уже дали.
Мать ещё что-то говорила, всхлипывала, причитала, но Тося уже не слушала. Она смотрела в окно, на садящегося в сани отца, и чувствовала, как внутри неё всё превращается в лёд.
Когда сани скрылись за поворотом, увозя родителей, Тося медленно поднялась, подошла к детской кроватке, погладила гладкое дерево.
— Наденька, — прошептала она, положив руки на живот. — Доченька моя. Что же нам делать, маленькая?
Ребёнок толкнулся изнутри — сильно, требовательно. И в этом толчке Тосе почудился ответ: «Не отдавай. Не смей. Не прощу».
В сенях хлопнула дверь. Пришла тётя Глаша, гремела вёдрами, отряхивала снег с валенок. Через минуту она появилась в комнате, окинула Тосю острым взглядом.
— Кто у нас был? Вижу следы от саней во дворе.
Тося молчала, глядя на тётку.
— Родители были? — уточнила тётя Глаша, хотя и так всё поняла.
Тося кивнула, не в силах говорить.
Тётка подошла, села рядом, обняла за плечи своей крепкой рукой.
— Ну, чего они? — спросила она тихо. — Чего хотят?
— Чтобы я отказную написала, — выдохнула Тося. — Чтобы после родов от Наденьки отказалась.
Тётя Глаша долго молчала. Только рука её на Тосином плече чуть заметно дрожала.
— А ты что? — спросила она наконец.
— Я не знаю, тётя Глаша. Я совсем запуталась. Может, они правы? Может, и вправду ребёнку лучше в детдоме будет, чем со мной? Отец сказал, что не станет меня содержать с ребёнком, да и не обязан он. А я… как я с новорождённой дочкой работать смогу? Кто меня на работу примет? Куда?
— Глупая ты, Тоська, — беззлобно сказала тётка. — В Москве училась, а совсем глупая. Ребёнку лучше с матерью. Всегда. Даже если у матери пусто в кошельке. Даже если мать одна. Даже если весь мир против. Потому что материнская любовь — она дороже любых денег и любого достатка. Я-то знаю. Я бездетная, мне Бог не дал. А ты — ты счастливая, ты скоро матерью станешь. Ребёнок – это чудо, это счастье! И ты смеешь думать об отказе?
— Я не думаю, я боюсь, — Тося разрыдалась, уткнувшись тётке в плечо. — Я боюсь, что не справлюсь. Что Наденька будет страдать из-за меня. Что не хватит у меня сил на ноги её поставить. Не сдюжу я, тётя Глаша.
— Сдюжишь, ещё как сдюжишь! — тётка гладила её по голове, как маленькую. — Ты о Наденьке думай – и любые горы сможешь ради своего дитя свернуть.
Тося подняла заплаканное лицо.
— Я не знаю, тётя Глаша. Я правда не знаю. Мне кажется, я ничего не знаю и ничего не понимаю в этой жизни.
— Жизнь, Тосенька, она и не для понимания дана, — вздохнула тётка. — Она для того, чтобы жить. Чувствовать. Любить. Ошибаться. И снова любить. А понимать мы потом станем, когда уже поздно что-то менять будет. Так что ты не думай много. Ты сердцем решай.
— Сердце молчит, — прошептала Тося.
— Значит, не время ещё. Значит, надо подождать. А пока ждёшь — делай то, что должно. Ребёнка носи, силы копи. А завтра… завтра я с твоим отцом сама поговорю.
— Не надо, тётя Глаша! — испугалась Тося. — Он злой, он может наговорить вам лишнего.
— А я не из пугливых, — усмехнулась тётка. — Я, Тоська, такое пережила, что твой отец и в страшном сне не увидит. Меня голодом не запугаешь и кулаком не удивишь. Так что поеду-ка я к нему завтра. Поговорим по-родственному.
Наступило утро. Хмурое, морозное, с низким свинцовым небом, обещающим снегопад.
Несмотря на непогоду, тётя Глаша, как и обещала, стала собираться в дорогу. Неожиданно родители Тоси заявились сами.
— Проходите, гости дорогие, — сказала тётя Глаша таким тоном, что сразу стало ясно: дорогими она их не считает. — Садитесь. Я как раз к вам собиралась, разговор есть.
Отец нахмурился, но прошёл, сел на ту же лавку, что и вчера. Мать притулилась рядом.
— Слушай, братец, — начала тётя Глаша без предисловий. — Я тебе не указ, ты мне не сын, но Тоська — она мне как дочь стала. И я за неё горой. Так что ты там про отказную придумал — выкинь из головы. Не будет этого.
Отец побагровел.
— Ты, Глафира, не лезь не в своё дело. Тоська — моя дочь, и я за неё отвечаю. А ты кто такая? Двоюродная тётка, и только.
— Чужая, да своя, — спокойно ответила тётя Глаша. — А ты — родной, да чужой. Потому что родные так не поступают. Родные — они защищают, а ты — топчешь. Ты зачем приехал? Дочь свою потревожить? Ребёнка у неё отнять? Да как в твою голову пришло такое предложить?
— Ты не понимаешь! — отец вскочил. — Ты не знаешь, что у нас в селе творится! Люди уже на каждом шагу шепчутся о Тоське! Я всех убеждаю, что не беременная она, что всё это – глупые сплетни! А что будет, если она с ребёнком домой заявится? Мало того, что – позор на всю семью, так ещё и лжецом я себя выставлю. Нет, мне этого не нужно, я — уважаемый человек!
—Ты о родной дочери думай, а не о том, что в округе говорят! Ты посмотри на неё! — она ткнула пальцем в Тосю, сидевшую в углу бледнее мела. — Не жалко тебе так с единственной дочкой поступать? Не совестно отказываться от неё и от внучки своей?
— Так я же Тоську из дому не гоню, — буркнул отец, отводя взгляд. — А её ребёнка… ребёнка государство вырастит: там и оденут, и накормят, и выучат. Не пропадёт.
— А любовь? — тихо спросила тётя Глаша. — Материнскую любовь кто ребёнку даст? Государство, может, и вырастит дитя… Но ты душу-то не забыл? Она у тебя есть, душа-то? Или ты её в погоне за уважением потерял?
Отец молчал, сжав челюсти так, что желваки заходили.
— А ты, Марья, — тётя Глаша повернулась к Тосиной матери. — Ты чего молчишь? Ты же мать! Ты как можешь такое допустить? Внучку свою, кровинку родную, в детдом отдать? Тоська уже именем её нарекла – Наденька, Надежда!
Мать зарыдала в голос, закрывая лицо платком.
— Я не хочу отдавать! — запричитала она. — Я не хочу, Глафира! Сердце моё разрывается! Да что ж я сделаю, если он… — она кивнула на мужа. — Паша ведь не слушает никогда, он же как скажет, так и будет!
— А ты спорь, отстаивай! — жёстко сказала тётя Глаша. — Ты жена или тряпка? Ты мать или кто? Вставай и защищай дочь свою!