Да не было никаких избиений! В отделении нормальные ребята дежурили, разобрались, что к чему. Напоили Василия чаем, искренне посочувствовали. Удивились, конечно, как это у Васи получилось такую су.. , пардон, кралю заполучить. Думали, залёт по пьянке. Уж они знали всю эту «золотую» молодёжь. Про шампанское и грибы - тоже в курсе. Скучно детонькам, вот и ищут на свою «мадам сижу» приключений.
- Нет, так женились, на трезвую голову, - честно Вася отвечает.
Ну, милиционеры только руками развели.
- Может, и трезвую, но дурную, это точно! Разводитесь вы с ней, гражданин, да найдите себе кого-нибудь попроще! Столько хороших девушек страдают от одиночества.
- Да уж какие там девушки! Мне четвёртый десяток. А к этой душой прилип...
- А, может, к ейной квартире ты прилип? - сомневаются дежурные.
- Да я там и не жил. Люба у меня всё это время была. Папаша забрал. Вспомнил. Выкинул сначала, как собачонку, а теперь, вишь, воспылал отцовскими чувствами.
Милиционеры налили Василию ещё один стакан чаю. С сахаром «рафинад» и сушками в прикуску. Повздыхали, вернули документы и отпустили восвояси. Даже на четырнадцать суток не оставили. Зачем? Хороший мужик. Только дурак. Дураков, правда, учить надо. Ну да ладно, его и без милиции жизнь всему научит.
Как Вася жил без Любы, рассказывать неинтересно. Серый и безликий получится рассказ. Опять же, все эти модные ныне перечисления стадий, отрицания, торга, депрессии и принятия... Как у всех людей, потерявших ориентир в жизни.
Если бы Василий был женщиной, то он хотя бы ребёночка постарался родить от объекта своего обожания. Хорошо, Бог не дал - папа бы всю свою любовь обрушил бы на дитя и вырастил сволочь номер два. Если бы Василий был верующим, то открыл бы страдающее сердце матери, другим людям, Богу, обществу, в общем, тем, кому нужна любовь! Но Вася был коммунистом и атеистом. А несправедливое, неразделённое чувство горело в Васином сердце, мешало жить, жгло внутренности, и лишало напрочь всякого будущего!
Он жил на автомате - работал, ел, ходил на собрания, на праздничные демонстрации, где всегда нёс неизменный транспарант «Слава Труду». Он даже тяжести его не ощущал. Вечером мама подавала сыну сковороду жареной картошки, и не получала за это даже дежурного «спасибо». Она понимала, что Васе плохо, но поделать с этим ничего не могла. В последнее время она сидела дома, с работы ушла, потому что постоянно болело что-то в боку и тошнило от всякой пищи, особенно от жареной картошки. Но мать ничего не рассказывала сыну, потому что ему и без того было нехорошо!
В один из солнечных сентябрьских дней, особенно погожих и ласковых, наполненных тёплыми, медовыми красками, Вася вдруг УВИДЕЛ, как похудела и съёжилась его мама, всё равно, что прогнившее насквозь яблоко среди груды румяных и крепких осенних плодов.
- Мама? Мама, ты не заболела?
А что мама скажет? Все хорошо, сынок, не волнуйся?
Нет. Она, до этого державшаяся, вдруг ослабла и с чувством облегчения (разрешили, наконец) слегла в постель, с которой так и не поднялась более.
Господи! Ну почему мы, люди, так по уродски устроены! Почему для самого близкого и дорогого человека, ангела-хранителя нашего, никогда не находится тёплых слов и элементарной ласки, пока тот жив и относительно здоров? Почему только после того, как ангел бесшумно уходит с нашей суетливой орбиты, мы стенаем и рвём на себе волосы, посыпая голову пеплом, тратим деньги на бездушный мрамор памятников и забрасываем дорогие могилы охапками бесполезных уже цветов? Ну почему?
Вася ухаживал за мамой, как самый любящий в мире сын. Но ей уже не нужны были сыновние заботы - боль съедала всякое чувство благодарности. Василий всматривался в расширенные от страданий зрачки и поливал их слезами. Он с радостью бы забрал, впитал в себя эти безмолвные страдания, но как? Даже на смертном одре мать не позволила страдать ему больше себя. Такая маленькая, простенькая, необразованная и некрасивая женщина виделась сыну как никогда мудрой, светлой и прекрасной.
Он не замечал этой великой мудрости и красоты. А покойный папа в далеком сорок втором году - заметил. Полюбил. Зачал. Он, наверное, ждёт её там, где-то... Ну ведь есть что-то там, ну не должно быть так, чтобы люди растворялись в небытие, как прах?
После похорон прошло больше сорока дней. Василий, сам от себя не ожидая, отказался от стандартного, похожего на плоский ящик памятника. Поставил простенький крестик. Сам не понял, почему. Наверное, потому, что на участке, где упокоилась мама, везде стояли только кресты. Значит, так надо. Значит, так и будет - зачем выделяться? Не хорошо.
Дома тихо. Неуютно. Неопрятно. На календаре красный день, завтра тащить транспарант «Слава Труду». Разрумяненные легким ноябрьским морозцем люди, счастливые от общности и сплочённости великой целью, гордо будут маршировать по огромному городу, кумачовому от флагов и разноцветному от воздушных шаров. Хозяйки накроют столы к празднику. Некоторые счастливцы, имеющие в деревнях предков и родственников, пожарят мясо, присланное к праздникам. А то как же - москвичи стабильно снабжали своих лекарствами, колбасой и конфетами. А то и пристроят дитя, чтобы выучилось в столице, а то и приютят чью-нибудь тётку на недельку, если та затесалась ненароком в Москву. Не резиновая, да, но все люди - братья, и надо помогать друг другу, семья - это святое.
Василий присел на краешек табурета на кухне, поставил чайник и заплакал. У него нет семьи. Даже кошки нет.
В дверь позвонили неуверенно, слабо. Вася вздрогнул - сердце ухнуло, и ноги ослабли. Открыл и прислонился к дверному косяку: картина Репина. «Не ждали» во всей красе. Во всех ты, душенька, нарядах хороша!
Любка в легоньком нейлоновом плащике паршивого синего цвета, и сама синяя, то ли от осеннего холода, то ли от перманентного недоеда, в блестящем, с искрой, платке, стоит, сердешная, чемодан в правой руке, левая робко прикрывает... круглое беременное пузо.
- Вася, я к тебе. Мне просто некуда больше идти, Вася...
Василий впустил блудницу свою и рад был, что та трезва была, и скромна, и без шику, очень средненько одета, и несчастна, как всегда, такая непостоянная и неприкаянная. Без лишних вопросов снял с Любы болонью, без лишних вопросов нырнул в шкаф за Любиными пушистыми тапочками и персональным халатиком. Полотенце новенькое достал. Шампунь польский. Мыло розовое.
Люба грузно осела в прихожей, живот мешал, потому и села, квашня квашней, расставив тощие, куриные ноги, смешная, жалкая и беззащитная. Глянула на зеркало - а зеркало занавешено, не успел снять покрывала с зеркала Вася.
- А что, мама умерла?
- Умерла, - Василий застыл перед Любой, в одной руке халатик и полотенце, в другой - тапочки.
- Слава Богу. Не видит мама такого позора, - вздохнула Люба и вдруг заплакала.
И вот она плакала, плакала, а Вася прижимал пушистые Любкины тапочки к своей груди и шептал про себя впервые: «Слава Богу, ты пришла!»
И опять была ванная, и опять Василий колдовал что-то там такое на кухне, и для Любы нашлось и мясо, и овощи, и фрукты нашлись для Любы. И на следующий день они вдвоём (Люба, может не пойдёшь, вдруг что? Пойду, пойду, еще два месяца гулять) отправились на демонстрацию, и Василий тащил на себе транспарант, а Люба маленький флажок на деревянном древке, и были они оба румяны и счастливы, и смотреть на них - одно удовольствие, и даже завидно стало - вдвоём, вместе, придут домой, сядут за накрытый стол, поужинают, кино по телику посмотрят, и лягут спать, и ОН будет беречь её сон, и ничего с ней не случится, потому что ОН рядом. Хоть бы мальчик родился. Защитник, да?
И так было, и утром следующего дня Василий проснулся и не верил своему счастью - она никуда не делась, вот её теплое плечо выглядывает из-под одеяла, она очень тихо спит, хоть всю ночь ворочалась, ей ужасно мешал живот. Вася пробегал туда-сюда до утра: то водички ей, то лимонадику, то еще чего-нибудь... Ничего, кровать большая и просторная, а он как-нибудь, на маминой, это лучше, чем на раскладушке. Кроватку для малыша надо купить и обои в комнате переклеить. А сюда диван большой и два кресла. И торшер... Пеленки, пустышки, эти, как их... распашонки... В ГУМе есть? Или опять к спекулянтам?
Люба принимала его заботу легко, как будто ей это положено по закону. И опять - ни словечка про свою жизнь без Васи.
Продолжение следует