Весна пришла в тот год ранняя и дружная.
В марте уже закапало с крыш, с юга потянуло тёплым ветром, а к апрелю снег сошёл вовсе, обнажив почерневшую, прелую землю. Забурлили ручьи, зазеленела трава на проталинах, и лес наполнился птичьим гомоном.
Но на хуторе было не до весенней радости.
— Придут, — сказала Малаша утром, глядя в окно. — Сегодня придут.
Андрей не спрашивал, откуда она знает. Знал — знает. За эти месяцы он привык доверять её чутью больше, чем любому календарю.
Он вышел на крыльцо. Солнце уже пригревало, снег оставался только в самых глубоких оврагах. Земля под ногами пружинила, набухшая влагой. Где-то далеко, за лесом, кричали грачи — вернулись.
Зорька била копытом в хлеву, чуяла тревогу. Коза блеяла, требуя, чтобы её выпустили на молодую травку.
— Успеете ещё, — сказал Андрей, отворяя ворота. — Погуляйте пока.
Скотина вывалила во двор, потопталась, пошла щипать прошлогоднюю траву у изгороди.
Андрей вернулся в избу. Малаша сидела за столом, перебирала узелки с травами. Лицо у неё было спокойное, даже чересчур.
— Что берём? — спросил он, садясь рядом.
— Всё, — ответила она. — Всё, что можно. Лекарственное — в первую очередь. Одежду, утварь. Дом — не заберёшь.
Она говорила ровно, без надрыва. Но Андрей видел, как дрожат её пальцы, перебирающие сухие стебли.
— Малаш, — он накрыл её руку своей. — Мы новый дом построим. В деревне. Своими руками.
— Знаю, — кивнула она. — Бабкин жалко. Он тут двести лет стоял. Тут каждый угол — родной.
Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но Малаша не позволяла им пролиться.
— Ты меня прости, — сказала она вдруг. — Я ведь знала, что так будет. Ещё когда ты пришёл, знала. Что хутора не станет. Что всё по-новому будет.
Андрей притянул её к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь, и он чувствовал, как она беззвучно плачет. Первый раз на его памяти.
— И дом мы новый срубим. Не горюй.
— Не горюю, — всхлипнула она. — Это я так. От радости.
— От какой радости?
— От того, что ты есть.
Пришли после обеда.
Андрей увидел их с крыльца — трое на подводе, ещё пятеро пешком. Уполномоченный Петров, участковый Сергеев, председатель Фрол Ильич, двое мужиков с топорами и ломами, и ещё какие-то люди — видимо, понятые.
Подвода остановилась у изгороди. Петров спрыгнул на землю, отряхнул брюки.
— Здорово, хозяева! — крикнул он. — Принимайте гостей!
Андрей спустился с крыльца. Малаша вышла следом, встала за его плечом.
— Заходите, — сказал Андрей спокойно. — Раз пришли.
Петров подошёл, оглядел избу, хлев, баню. Вздохнул.
— Не я это, мужики, — сказал он неожиданно. — Понимаю, что не я. План. Сверху спустили. Колхозу поле нужно, пашня. А хутора эти — пережиток прошлого. Так что…
— Мы поняли, — перебил Андрей. — Что делать надо?
— Вещи собрать, скотину вывести. Избу — под снос. Брёвна колхоз заберёт, на ферму пойдут. Вам в деревне дом дадут, бывший кулацкий. Не дворец, но жить можно.
Малаша вздрогнула. Кулацкий — это значило, что в том доме жила семья, которую раскулачили и сослали. Нехорошее место, по народным меркам. Но выбирать не приходилось.
— Согласны, — сказал Андрей.
Мужики с топорами вошли во двор. Малаша метнулась в избу — забирать последнее.
Андрей остался во дворе. Смотрел, как чужие люди берутся за его жизнь. Хотя какая она чужая? Он сам здесь чужой был, пока Малаша не приютила.
Фрол Ильич подошёл, закурил.
— Не серчай, Андрей, — сказал он тихо. — Не я это придумал. И не Петров. Время такое.
— Знаю, — кивнул Андрей.
— Ты мужик справный, кузнечное дело знаешь? Говорили, в кузнице работал до войны?
— Работал.
— Вот и ладно. Кузница у нас без дела стоит. Куй на здоровье. А баба твоя пусть в колхоз идёт, дояркой или полеводом. Приживётесь.
— Приживёмся, — ответил Андрей, глядя, как мужик с ломом поддевает угол крыльца. Крыльцо жалобно скрипнуло, осело.
Из избы вышла Малаша с узлами. За ней тащилась Коза. Зорьку уже вывели и привязали к подводе.
— Садитесь, — махнул рукой Петров. — Отвезём.
Малаша обернулась. Смотрела на дом, на баню, на яблоню, под которой они сидели столько вечеров. В глазах — сухо, только губы сжаты в нитку.
— Прощай, бабка, — прошептала она одними губами. — Прощай, дед Пихто.
И шагнула к подводе.
Дом в деревне оказался и правда неважнецкий.
Стоял он на отшибе, у самого леса — дальше только огороды и поле. Бревенчатый, но старый, с подгнившим нижним венцом, с маленькими окнами, с покосившимся крыльцом. Внутри пахло плесенью и запустением.
— Жили здесь Сысоевы, — пояснил Фрол Ильич. — Перед войной, ещё в тридцать седьмом, выслали. Так и стоит пустой. Вы уж простите, что не прибрано.
Малаша вошла внутрь, огляделась. Печь русская, целая. Полы грязные, но не гнилые. Окна затянуты паутиной. В углу — старый стол, две лавки.
— Ничего, — сказала она. — Отмоем, отскребём. Жить можно.
Андрей внёс узлы. Следом завели Зорьку во двор — сарай тут был, хоть и дырявый, но крепкий. Козу привязали к колышку — пусть щиплет траву.
Мужики уехали. Остались одни.
Малаша постояла посреди избы, потом вдруг опустилась на колени и прижалась лбом к половицам.
— Бабка, — прошептала она. — Ты слышишь меня? Мы здесь теперь. Дай нам силу.
Андрей стоял рядом, не мешал. Потом тоже опустился на колени, положил руку ей на плечо.
— Вставай, — сказал он. — Работать надо.
Она поднялась, вытерла глаза.
— Работать, — согласилась она. — За водой сходишь? А я мыть начну.
— Схожу.
Он взял вёдра, вышел. Деревня жила своей жизнью — где-то мычали коровы, лаяли собаки, бабы перекликались через заборы. На него косились, но не подходили.
У колодца стояла очередь. Андрей встал в хвост, ждал. Перед ним две бабы перешёптывались, оглядываясь.
— …та самая, ведьма хуторская, слыхали? Поселили их в Сысоев дом…
— А мужик пришлый, слепой был, а теперь зрячий…
— Колдовство, не иначе…
Андрей сделал вид, что не слышит. Набрал воды, пошёл обратно.
Осень...
Как то вечером, когда стемнело, они сидели на крыльце нового дома. В избе было чисто, пахло мытой древесиной и травой, которую Малаша развесила по углам — от дурного глаза, сказала.
— Не боишься? — спросил Андрей. — Соседи-то вондо сих пор шепчут.
— Пусть шепчут, — ответила она. — Мне не привыкать. А ты боишься?
— Я? — усмехнулся он. — Я с тобой ничего не боюсь.
Она прижалась к нему. Ночь была тёплая, звёздная.
— Андрей, — позвала она тихо.
— М?
— Я ребёнка жду.
Он замер. Повернулся к ней. В темноте не видел лица, только блеск глаз.
— Чего? — переспросил он, не веря.
— Ребёнка, — повторила она. — Твоего. Нашего.
Он обнял её так, что она ойкнула. Потом отстранился, заглянул в глаза.
— Точно?
— Точно. Я ж знающая.
Он засмеялся — громко, счастливо, первый раз за долгое время. Подхватил её на руки, закружил по двору.
— Тише ты, сумасшедший! — смеялась Малаша. — Уронишь!
— Не уроню! — кричал он. — Никогда не уроню!
Они стояли посреди двора, обнявшись, и смотрели на звёзды.э
У них начиналась новая жизнь.
Первое время в деревне было самым трудным.
Малаша привыкала к людям. Люди привыкали к ней. Процесс этот шёл тяжело, с трением, как несмазаная телега.
По утрам она выходила во двор — и ловила на себе взгляды соседок. Те смотрели из-за заборов, перешёптывались, крестились украдкой. Кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, пялился в упор, будто хотел взглядом прожечь.
Андрей уходил в кузницу рано. Работа там была — коней подковать, плуг починить, телегу наладить. Мужики поначалу тоже косились, но быстро поняли: Андрей дело знает, руки золотые, язык не злой. И перестали.
С Малашей было сложнее.
— Ты бы сходила к бабам, — советовал Андрей вечерами. — Познакомилась. Всё легче будет.
— А чего с ними знакомиться? — пожимала плечами Малаша. — Они меня всё равно ведьмой считают.
— А ты докажи, что не ведьма.
— Как?
— Делом каким. Помоги кому.
Малаша думала, молчала, но ничего не предпринимала.
Случай представился сам.
В начале мая, когда уже всё цвело и пахло, а в огородах сажали картошку, у председательской жены начались роды раньше срока. Фрол Ильич метался по деревне, искал фельдшера, но фельдшера всё не было — обещали только к лету. А бабка-повитуха, древняя старуха, жила на другом конце, и пока за ней сходили, пока привели — время ушло.
Ребёнок шёл неправильно, бабка только руками разводила: не могу, мол, везите в город. А до города сорок вёрст, да по весенней распутице — не доедешь.
Фрол Ильич, отчаявшись, прибежал к ним.
— Маланья! — закричал он с порога. — Слышь, Маланья! Выручай! Жена помирает!
Малаша сидела на крыльце, чистила картошку. Подняла глаза на запыхавшегося председателя, посмотрела спокойно.
— Чего надо?
— Роды у неё, тяжёлые! Бабка говорит — не принять. Помоги! Ты же знающая! Я всё для тебя сделаю, только помоги!
Малаша встала, вытерла руки о фартук.
— Веди, — сказала коротко.
В председательском доме было шумно. Бабы суетились, кричали, подавали то горячую воду, то холодную. Из спальни доносились стоны — глухие, страшные.
Малаша вошла, и все расступились. Она подошла к кровати, взглянула на роженицу. Та была бледная, в поту, глаза закрыты.
— Вон все, — сказала Малаша тихо, но так, что никто не посмел ослушаться. — Останься ты, — кивнула бабке-повитухе. — И ты, — председателю. — Воды горячей, чистых тряпок, ножницы в кипяток.
Когда дверь закрылась, она склонилась над женщиной.
— Слышь меня? — спросила она. — Тебя как звать?
— Настасья, — прошептала та.
— Слушай меня, Настасья. Я тебе помогу. Но ты должна мне верить. И делать, что скажу. Поняла?
Та кивнула.
Малаша развязала узелок, который принесла с собой. Достала пучок сухой травы, подожгла от лучины. Комнату наполнил горьковатый, терпкий дым.
— Это чтобы кровь унять, — пояснила она бабке. — И чтобы боль притупить. Ты рядом стой, если что — подавай.
Что она делала дальше, бабка потом рассказывала шёпотом: «Колдовала, не иначе. Руками водила, шептала что-то, травы жжёные к животу прикладывала». Но факт оставался фактом: через час ребёнок родился. Живой, здоровый, мальчик.
Настасья, обессиленная, но живая, смотрела на Малашу и плакала.
— Спасибо, — шептала она. — Спасибо тебе, родная. Век не забуду.
Малаша собрала свои травы, узелок, вышла в сени. Фрол Ильич стоял на коленях.
— Ты чего? — удивилась она.
— Не встану, пока не скажешь, чего хочешь, — пробормотал председатель. — Всё для тебя сделаю.
— Встань, — велела Малаша. — Не надо мне ничего. Пусть только бабы меня не шарахаются. И ты не шарахайся. Ладно?
— Ладно, — кивнул Фрол Ильич, поднимаясь. — Слово даю.
С того дня отношение к Малаше переменилось.
Сначала робко, с опаской, а потом всё смелее бабы стали заходить к ней. Сначала за советом — травку от кашля, примочку от ушиба. Потом за помощью — у кого дитя не спит, у кого муж пьёт, у кого корова перестала доиться.
Малаша никому не отказывала. Травы давала, шептала, руки накладывала. Денег не брала — кто яйца принесёт, кто молока, кто холстины кусок.
К осени она стала в деревне своей. Не совсем, конечно — шёпот за спиной не утих, но в глаза уже смотрели без страха. А то и с уважением.
— Знающая, — говорили бабы. — Бабка её, Ульяна, тоже такая была. Добрая. Не ведьма, а знающая.
Андрей радовался. Видел, как Малаша расцвела — не телом, а душой. Перестала всё время оглядываться, перестала ждать подвоха.
— Ну что, — говорил он вечерами, обнимая её заметно округлившийся живот. — Привыкаешь?
— Привыкаю, — улыбалась она. — Тяжело с людьми. Но без людей, видно, нельзя.
— Нельзя, — соглашался он. — Человек без человека не живёт.
Малаша рожала дома, с помощью той самой бабки-повитухи, которая после случая с председательшей стала к ней за советом ходить. Андрей сидел на крыльце, курил одну за одной и слушал, как она кричит.
Сердце разрывалось. На фронте было легче — там он знал, что делать. А тут сиди и жди.
Наконец дверь открылась. Бабка высунулась, улыбнулась беззубым ртом.
— Заходи, отец. Принимай сына.
Он влетел в избу. Малаша лежала на кровати, бледная, мокрая от пота, но улыбалась. Рядом, в тряпице, копошился маленький комочек.
— Гляди, — прошептала она. — Какой. Весь в тебя.
Андрей склонился, осторожно, боясь дотронуться, посмотрел на крошечное личико. Сморщенное, красное, с зажмуренными глазками.
— Здоров? — спросил он, сам не зная у кого.
— Здоров, — ответила Малаша. — Я ж знающая.
— А как назовём?
— Не знаю. Ты придумай.
Андрей думал недолго.
— Петькой, — сказал он. — В честь друга моего. Петьки. Который на войне погиб.
Малаша кивнула.
— Петька, — повторила она. — Хорошее имя. Пусть живёт долго.
— Пусть, — согласился Андрей и вдруг заплакал.
Впервые после войны. Стоял над сыном и плакал, и не стыдно было. Малаша погладила его по руке.
— Ничего, — сказала она. — Теперь всё хорошо будет.
За окном шумел лес, пахло скошенной травой. В избе пахло потом, молоком и счастьем. Маленький Петька чмокал губами, искал грудь.
Начиналась новая жизнь.
Продолжение следует ....