Я замерла в дверях собственной кухни. Мои любимые керамические емкости для приправ, которые я выбирала несколько месяцев, исчезли. На их месте выстроились в ряд разномастные пластиковые ведерки с криво наклеенными кусками пластыря: «Соль», «Рис», «Пшено».
— Я тут порядок навела, — раздался за спиной довольный голос Татьяны Михайловны. — А то у тебя ничего не найдешь, все в каких-то баночках заморских. Хозяйка должна держать продукты на виду.
Я ощутила, как волна тяжелого раздражения поднимается от самого желудка. Это было не просто вмешательство в быт. Это было планомерное вытеснение меня из моего же пространства. Эту квартиру я купила сама еще до встречи с Андреем. Сама платила ипотеку, отказывая себе во всем.
И вот теперь, спустя месяц после того, как мы пустили пожить его маму (в её доме меняли трубы), я чувствовала себя лишней в этих стенах. Квартира была однокомнатной, и наше сосуществование превратилось в бесконечную борьбу. Свекровь спала в комнате на раскладушке, но её вещи заполнили все свободные углы.
— Татьяна Михайловна, я просила не трогать мои вещи, — я старалась говорить ровно, хотя в груди всё горело. — Мне удобно так, как было. Где мои банки?
Свекровь фыркнула и демонстративно начала протирать чистый стол старой ветошью.
— Удобно ей... Молодая еще, чтобы знать, как удобно. Я жизнь прожила, сына вырастила. Андрейка всегда в чистоте был. А ты только и знаешь, что на работе пропадать. Мужик домой приходит — а у жены емкости красивые, а кастрюли пустые.
— Андрей ужинает на работе, это его выбор, — ответила я. — А банки — это мой уют.
— Уют — это когда мать мужа почитают, — отрезала она. — Я к вам со всей душой, а ты как еж. Смотри, Аня, характер-то исправлять надо, а то останешься одна.
Она развернулась и ушла в комнату. Я посмотрела на стол. Там стояла моя большая кружка желтого цвета. Теперь в ней мокли чьи-то зубные протезы.
Вечером вернулся Андрей. Он выглядел измотанным. Я начала накрывать на стол. Татьяна Михайловна тут же оказалась рядом. Она отодвинула меня в сторону и сама положила сыну порцию макарон.
— Ешь, Андрюша. Я вот и подливку сделала. А то твоя-то всё сухомяткой тебя кормит.
Андрей ел молча, изучая что-то в телефоне. Я сидела напротив и видела, как в собственной квартире я превратилась в безмолвную тень.
— Андрей, нам надо поговорить, — сказала я, когда мы остались в комнате одни. Татьяна Михайловна в это время громко возилась на кухне.
— Ань, давай не сейчас? Голова раскалывается, — он откинулся на подушки.
— Нет, сейчас. Твоя мама сегодня переставила всё на кухне. Она выбросила мои вещи. Это моя квартира, Андрей. Я не подписывалась на роль приживалки.
— Ну начинается... — он поморщился. — Мама просто хочет быть полезной. Потерпи еще немного, скоро она уедет.
— Ремонт в её доме закончился неделю назад, — тихо произнесла я.
Андрей резко сел.
— Откуда ты знаешь?
— Я звонила в её управление домами. Всё сделали. Вода есть. Она может вернуться к себе в любой момент. Но она сидит здесь. И ты молчишь.
— Аня, она пожилой человек. Ей одиноко. Неужели тебе жалко места?
— Мне не места жалко. Мне жалко нас. Мы больше не семья, Андрей.
На следующий день я вернулась домой пораньше. Я открыла дверь и замерла. Из комнаты доносился голос свекрови:
— ...да говорю тебе, Валя, она девка с гонором. Но я её приструню. Андрейка-то мой — золото, он слова против не скажет. Квартира на неё оформлена, это конечно досадно. Как дети пойдут, мы её додавим, долю-то она выделит. А пока я тут всё по-своему переделаю.
Я прошла в комнату. Татьяна Михайловна сидела на моем диване, по-хозяйски положив ноги на низкую табуретку.
— О, явилась, — свекровь даже не шелохнулась. — Что так рано? Мы тут с Валей беседуем. Проходи, не мешай.
— Татьяна Михайловна, — мой голос был твердым. — У вас есть десять минут. Нам нужно обсудить ваш переезд.
— Ишь ты, какая прыткая! — буркнула она в трубку. — Ладно, Валя, перезвоню. Тут у хозяйки припадок начинается.
Она нехотя поднялась.
— Ты чего голос повышаешь? Я что, права не имею поговорить?
— В своей квартире — имеете. А здесь я больше не позволю обсуждать способы захвата моей недвижимости. Значит так. Я даю вам время до субботы. В субботу утром приедет машина, и вы переезжаете к себе.
— Ты меня выгоняешь? — она всплеснула руками. — Родную мать мужа? Я Андрею всё расскажу!
— Рассказывайте. Но в субботу ваших вещей здесь не будет. Либо вы уедете сами, либо я вынесу их на лестничную клетку.
Вечером был тяжелый разговор. Андрей обвинял меня в черствости. Я сидела за столом, сжимая в руках желтую кружку, и молчала. Я знала: если я сейчас уступлю — я потеряю этот дом навсегда.
— Или она уезжает в субботу, Андрей, — сказала я, когда он выдохся. — Или в субботу ухожу я. Но учти: я подам на развод. И жить в этой квартире вы не будете. Я её просто продам.
Андрей замер. Он понял, что это не пустая угроза. Всю неделю мы жили в молчании. Татьяна Михайловна демонстративно хваталась за грудь каждый раз, когда я входила в комнату.
Наступила суббота.
Я встала рано. Вещи свекрови всё так же лежали в шкафу. Её халат висел на двери, словно знамя. Я прошла на кухню. Татьяна Михайловна уже жарила оладьи.
— Доброе утро, — сладко сказала она. — А я вот оладушки пеку. Андрюша просил. Уехать я сегодня не смогу — давление с утра подскочило. Так что придется тебе еще потерпеть, хозяйка.
Она улыбнулась той самой торжествующей улыбкой. Она думала, что мнимая болезнь — это надежный щит.
Я не стала спорить. Я просто достала телефон.
— Андрей, — позвала я. Муж вышел из комнаты. — Твоя мама говорит, что ей очень плохо.
— Да, сынок, — тут же подхватила свекровь, присаживаясь на табурет. — Сил нет. Негоже больного человека на улицу гнать.
— Я вызываю службу перевозки больных, — спокойно сказала я, набирая номер. — Если маме так плохо, она поедет в стационар. Я оплачу палату. А её вещи служба доставки отвезет прямо к ней домой. У Андрея есть ключи.
— В какую больницу? — Татьяна Михайловна мгновенно выпрямилась. — Не надо мне в больницу!
— Значит, давление в норме? — спросила я. — Машина будет через сорок минут. Андрей, помоги маме собрать сумки.
Следующее время прошло в криках. Свекровь швыряла вещи в чемоданы, обещала, что «ноги её здесь больше не будет». Я стояла в прихожей и просто смотрела. Я не чувствовала ни злости, ни радости. Только облегчение.
Когда дверь за ней наконец закрылась, в квартире воцарилась тишина. Настоящая. Андрей сидел в комнате, обхватив голову руками.
— Она теперь со мной до конца жизни не заговорит, — глухо произнес он.
— Заговорит, — ответила я, садясь рядом. — Но теперь она будет знать, что здесь — наш дом и наши правила.
Я встала и пошла на кухню. Первым делом я выбросила остывшую еду. Потом достала свои керамические баночки, которые Татьяна Михайловна спрятала. Я медленно расставила их на полке: соль, сахар, перец.
Я взяла свой цветок на подоконнике и аккуратно слила лишнюю воду. Растение словно вздохнуло вместе со мной. Вечером Андрей подошел ко мне и обнял.
— Прости, что я сразу не вмешался, — прошептал он.
— Быть хорошим мужем важнее, если ты хочешь иметь свою семью, — ответила я.
Прошло три месяца. Мы ввели правило: никаких визитов без предупреждения. Татьяна Михайловна звонит редко, её голос сух. Она поняла, что её манипуляции больше не действуют.
А я поняла главное: доброта не должна быть бесхребетной. Настоящая хозяйка — это та, кто умеет защитить свой мир. Даже если захватчик — это «родная кровь» с добрыми намерениями.
А как бы вы поступили на месте Ани? Стали бы выставлять свекровь или терпели бы до последнего ради мира в семье? Делитесь своим мнением в комментариях, эта тема никого не оставляет равнодушным!