После той ночи всё переменилось.
Мир, который Андрей последние месяцы только слышал и обонял, вдруг обрёл плоть и цвет. Он мог смотреть. Смотреть подолгу, не отрываясь, на всё сразу — на золотую листву берёз за огородом, на синее небо в просветах туч, на руки свои — живые, тёплые, с заживающими ссадинами.
И на неё. На Малашу.
Она стеснялась его взгляда сначала. Отворачивалась, когда он слишком долго смотрел. Прятала глаза.
— Чего уставился? — ворчала она, — Не видал, что ли?
— Не видал, — отвечал он честно. — Тебя — не видал.
— Ну и как? — спрашивала она, не оборачиваясь. — Страшная?
— Красивая, — говорил он.
Она фыркала, но щёки у неё розовели, и он это видел.
Хутор теперь был другим. Каждая мелочь обрела значение. Вон та трещина на стене сарая, которую он раньше только нащупывал рукой, теперь была видна — глубокая, опасная, надо чинить. Вон та тропинка, по которой он ходил к ручью, оказалась выложена плоскими камнями — наверное, ещё бабка Малашина старалась.
— Бабка у тебя кто была? — спросил он однажды вечером.
Они сидели на крыльце. Солнце садилось, и небо на западе горело багрянцем.
— Знающая, — ответила Малаша. — Так у нас говорят. Не ведьма, нет. Знающая. Травы знала, заговоры, молитвы старые. К ней со всей округи шли.
— А почему тогда ведьмой кличут?
— А потому что боятся. Чего не понимают — то или святое, или проклятое. У нас святых нету, церквушку вон в тридцатом закрыли, попа сослали. Осталось только проклятое. Вот я и стала ведьмой.
Она говорила спокойно, без горечи.
— А ты сама? — спросил Андрей. — Веришь, что проклятая?
— Я? — она усмехнулась. — Я в травы верю. В лес. В то, что утром солнце встанет, вечером — луна. А остальное… Люди везде одинаковые. В деревне — злые, на войне — злые. А лес не злой. Он просто есть.
Андрей молчал. Ему вдруг отчаянно захотелось её защитить. От пацанов этих, от деревенских, от всего мира. Но она не производила впечатления человека, которому нужна защита.
— А меня зачем оставила? — спросил он. — Тогда, в первый день. Могла прогнать.
Малаша долго молчала. Потом повернулась к нему. Глаза у неё в сумерках казались чёрными, глубокими.
— А затем, — сказала она тихо, — что ты первый, кто пришёл и не испугался. Не перекрестился, не плюнул через плечо. Просто сел и сказал: помоги. Я за всю жизнь ни одного такого не видала. Думала, уж и нету.
Она отвернулась.
— И ещё, — добавила она совсем тихо. — Голос у тебя хороший. Спокойный. Я таких голосов не слышала. У нас в лесу все голоса или злые, или испуганные. А твой — нет.
Андрей не нашёлся, что ответить. Так и сидели молча, пока не стемнело совсем.
Начались дожди.
Бабье лето кончилось в одночасье. Небо затянуло серой хмарью, и зарядил мелкий, нудный дождь. Он шелестел по крыше, стучал в окна, размывал тропинки.
Андрей чинил крышу сарая. Лазил по скользким стропилам, перебирал гнилые доски, приколачивал новые. Малаша подавала ему тёс снизу и ругалась, когда он слишком рискованно наклонялся.
— Упадёшь — лечить буду! — кричала она сквозь шум дождя.
— Не упаду! — отвечал он.
Вечерами сидели у печи. Малаша пряла, Андрей чинил сбрую или просто смотрел на огонь. В избе пахло сухими травами, тёплой шерстью и хлебом. За стеной вздыхала Зорька, в углу шуршал домовой — или мыши, он так и не разобрался...
— Расскажи про войну, — попросила Малаша однажды.
Андрей поморщился.
— Не надо.
— Надо, — настаивала она. — Ты носишь это в себе. Оно гноится. Расскажи — и выйдет.
— Страшно рассказывать.
— А ты не всё сразу. По чуть-чуть.
Он долго молчал, глядя в огонь. Потом заговорил.
— Там холодно было. Страшно холодно. Мы в снегу лежали, по пояс. А они в белом, не видать. Стреляют — и не поймёшь, откуда. Товарищ мой, Петька, из нашей деревни, с детства вместе… Он рядом лежал, разговаривали. А потом — щёлк. И всё. И говорит уже не со мной, а с небом.
Он замолчал. Малаша не перебивала.
— Я его тащил. Думал, живой ещё. Тащил, а сам плачу, и слёзы мёрзнут на щеках. Дотащил до санбата, а он уже холодный совсем. И с тех пор всё время кажется, что я его не дотащил. Что если б быстрее, если б не упал тогда… Может, живой бы был.
— Не ты стрелял, — сказала Малаша. — Не ты виноват.
— Знаю. А всё равно.
Она подошла, села рядом на лавку. Взяла его руку в свои. Руки у неё были тёплые, шершавые, пахли льняным маслом.
— Знаешь, что бабка говорила? — спросила она. — Мёртвые не уходят, пока их помнят. Твой Петька здесь, с тобой. Потому что ты его помнишь. Он не в земле — он в тебе.
Андрей посмотрел на неё. В свете печи лицо её было мягким, почти домашним.
— А ты откуда знаешь? — спросил он.
— Я ж знающая, — улыбнулась она. — Мне положено.
Он улыбнулся в ответ. И вдруг понял, что хочет её поцеловать. Просто, сильно, по-мужски. Но не решился. Отвернулся к огню.
Малаша всё поняла без слов. Встала, поправила лучину.
— Спать пора, — сказала она. — Завтра рано вставать.
И ушла за занавеску, где стояла её кровать.
Андрей долго сидел у печи, слушая, как шуршит дождь и как дышит за занавеской Малаша. Заснул он только под утро.
А через неделю случилось то, чего они оба боялись, но о чём не говорили вслух.
Пришли чужие.
Андрей увидел их первым — двое мужчин поднимались по тропе от оврага. Один в кожанке, с планшеткой, второй — в форме, милиционер, судя по фуражке.
— Малаша, — позвал он негромко.
Она выглянула из хлева, где задавала сено козе. Увидела гостей — и лицо её стало чужим, замкнутым.
— Чего им? — спросила она. — Чего им от нас надо?
— Сейчас узнаем.
Мужчины подошли. Тот, что в кожанке, оглядел хутор цепким, хозяйским взглядом.
— Здорово, хозяева, — сказал он без улыбки. — Уполномоченный из района, Петров Николай Семёнович. А это товарищ Сергеев, участковый.
— Здравствуйте, — ответил Андрей, выходя вперёд.
— Ты, я смотрю, зрячий? — удивился уполномоченный. — А председатель говорил, слепой.
— Проглядел, — коротко ответил Андрей. — Зачем пришли?
— Дело есть, — уполномоченный прошёл во двор, будто к себе домой, сел на лавку под яблоней. — Садитесь, поговорим.
Малаша и Андрей переглянулись. Сели.
— Тут такое дело, граждане, — начал уполномоченный, доставая кисет. — Поступают сигналы. Пишут люди. Что проживаете вы тут вдвоём, без регистрации. Он, — кивок в сторону Андрея, — демобилизованный, а на учёт не встал. Она, — кивок в сторону Малаши, — вообще неизвестно кто. Прописана? Документы есть?
— Есть, — тихо ответила Малаша. — Паспорт есть. Ещё при бабке получала.
— Покажи.
Малаша ушла в избу, вернулась с паспортом. Уполномоченный пролистал, хмыкнул.
— Всё правильно. А он?
Андрей достал справку о демобилизации. Уполномоченный изучил, вернул.
— Так, ладно. С документами порядок. Но это ещё не всё. Живёте вы тут вдвоём. В одном доме. А не расписаны. Это как понимать?
Андрей почувствовал, как Малаша напряглась рядом.
— А ваше какое дело? — спросил он спокойно.
— Моё, гражданин, — жёстко ответил уполномоченный. — Моё. Я за моральный облик отвечаю. Тут тебе не столица, тут народ простой. А вы пример показываете. А ну как все так начнут? Это разврат, гражданин. Растление.
— Какой разврат? — вскипел Андрей. — Мы с ней даже не…
— Не важно, — перебил уполномоченный. — В одном доме живёте — значит, сожительствуете. А по закону не положено. Либо женитесь, либо разъезжайтесь. А хутор этот вообще под снос, между прочим. Планируется здесь колхозное поле. Так что вам в любом случае переселяться.
Малаша побелела.
— Это мой дом, — сказала она глухо. — Мой. Бабкин. Моей матери. Здесь мой огород, моя скотина. Я никуда не пойду.
— Пойдёшь, гражданочка, — усмехнулся уполномоченный. — В советское время все пойдут, куда скажут. А не пойдёшь — принудительно выселим. За тунеядство. Ты, кстати, работаешь где? В колхозе?
— Нет, — прошептала Малаша. — Я травы собираю. Людей лечу.
— Вот! — уполномоченный поднял палец. — Незаконная врачебная практика! А это статья, между прочим. Так что, милая, выбирай: либо в колхоз идёшь работать, либо — выселение и суд. И ты, солдат, тоже думай. Либо женись и веди её в люди, либо проваливай по месту прописки.
Он встал, затянулся цигаркой.
— Думайте. Даю три дня. Послезавтра приду с решением. Всё, бывайте.
Они ушли так же внезапно, как появились. Долго ещё было слышно, как чавкает грязь под их сапогами.
Андрей и Малаша сидели на лавке, не шевелясь. Дождь моросил, капал с яблони за шиворот, но они не замечали.
— Вот и всё, — сказала Малаша тихо. — Конец.
— Нет, — ответил Андрей. — Не конец.
Он повернулся к ней, взял за плечи. Заставил смотреть на себя.
— Выходи за меня, Малаша.
Она замерла. В глазах у неё было такое удивление, будто он предложил ей на луну слетать.
— Чего?
— Выходи за меня, — повторил он. — Распишемся. Законно. И тогда — никуда они нас не денут. Работать вместе будем. В колхоз пойдём. Я пахать умею, ты травы знаешь — глядишь, и сгодимся.
— Ты… — она не находила слов. — Ты же меня не любишь. Ты меня две недели всего знаешь.
— Не знаю, — сказал Андрей честно. — Про любовь не знаю. А про то, что без тебя мне теперь никак, — знаю. Я тут, на хуторе, жить начал. А без хутора — опять война. Понимаешь?
Малаша смотрела на него долго, не мигая. А потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.
— Понимаю, — сказала она. — И я без тебя — никак. Дурак ты, Андрей.
— Дурак, — согласился он. —Идёт?
— Идёт.
Они сидели под дождём, обнявшись, и дождь им был не страшен. И весь мир, со всеми его уполномоченными, войнами и пацанами, был им теперь не страшен. Потому что они были вместе.
Продолжение следует ....