«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 24
…и я вижу, как на скулах заходили желваки. – Ты же мне ничего не сказала! Ни единого слова! Уволилась, исчезла с радаров!
– Захотел бы, так и узнал! – восклицаю я, вскакивая со стула. Нервы сдают окончательно. – Ты не особо-то интересовался моей жизнью после того, как мы расстались! С глаз долой – из сердца вон! Удобно устроился! Поматросил и бросил, вот как это называется. Скажи, Игорь Николаевич, сколько у тебя было таких вот глупых дурочек, как я?
Шеф молчит. Опускает глаза. Нечего ему ответить. Он после того, как мы перестали общаться, быстро переключил внимание на других женщин. Правда, за пределами фирмы. Второго служебного романа решил не заводить – видимо, обжегся. Мог бы, конечно, и уволить, но, во-первых, побоялся огласки, во-вторых, я никоим образом не пыталась на него давить, вела себя тихо. И он постепенно обо мне просто забыл.
Потому теперь нет у него оправданий. Пусть молчит.
– Если ты не скажешь, где Катя, и не вернешь ее, я напишу заявления всюду, куда только смогу! – выкрикиваю ему в лицо, чувствуя, как слезы подступают к горлу, вставая. – В полицию, в прокуратуру. Пойду до конца, понятно?!
– Сядь, – отвечает он спокойно. Даже слишком спокойно.
– Что?!
– Сядь быстро, я сказал! – рявкает он так, что вздрагиваю. Кулак с грохотом опускается на стол, подпрыгивает ручка, дребезжит стакан. От неожиданности я плюхаюсь обратно на стул, как нашкодившая первоклашка. – И прекрати орать, я тебе и так прекрасно слышу, – уже тише, почти шепотом, говорит Аристов.
Смотрю на него и поражаюсь. Как он научился так владеть эмоциями? Только что кипел от злости – и раз, будто рубильник выключил. МХАТ плачет по великому актеру! Ему бы «Оскар» дать за такие перевоплощения. Только сначала снять криминальную драму о том, как он похитил нашу дочь, а теперь сидит и делает вид, будто ничего не знает.
– Успокоилась? – Аристов чуть наклоняет голову, разглядывая меня. – Воды не принесу больше, учти, – говорит спокойно и даже натужно улыбается. Очень смешно! «Сегодня на арене нашего цирка клоун Аристов с новой программой», – буквально слышу, как объявляет на арене шпрехшталмейстер.
– Мое эмоциональное состояние, Игорь Николаевич, тебя не касается! Верни дочь. Катюша не должна пострадать, слышишь? – голос срывается, и я сглатываю ком. – Иначе о том, что…
– Я не похищал Катю. – он перебивает меня жестко и четко. – Не сходи с ума! И прекрати мне угрожать, Лена. Ты не на того напала.
– Не угрожаю, – мотаю головой, пытаясь унять дрожь в руках. – Предупреждаю. И разница огромная. Ну конечно, сам ты ничего не сделал. Ручонки свои решил не марать серьезным преступлением. Потому заплатил кому-то, и те все сотворили за тебя. Чистенький остался, белый и пушистый! Что, скажешь, не так все было?!
– Нет, – Аристов произносит это с такой стальной уверенностью, что на мгновение я даже сомневаюсь. – Я много глупостей наделал за свою жизнь. Был настоящим бабником и эгоистом. Но до такой подлости, как похищение ребенка… – он качает головой. – Не опущусь. Можешь не верить.
– Ты прав.
– В каком смысле? – Игорь Николаевич прищуривается.
– Ни слову не верю, – отвечаю, резко вставая. Стул с грохотом отъезжает назад.
– Лена, ты ведешь себя, как… как…
– Говори! – требую с вызовом, скрещивая руки на груди. – Не стесняйся в выражениях, Аристов! Ты же у нас мастер красивых формулировок!
– Как нелепый подросток! – выдыхает он, тоже поднимаясь. – Истеричная и неуправляемая девчонка! Надо спокойно выяснять, где твоя… – он запинается, сглатывает. – Где наша дочь, где Катя. А ты пришла с глупыми обвинениями, воду в лицо плещешь, орешь, угрожаешь! Повторяю для тех, кто в танке, – чеканит каждое слово. – Я не похищал Катю. Да и как мог это сделать, если ты уволилась, даже слова не сказав куда уходишь? Не знаю, где ты теперь живешь! Понятия не имею, в какой садик ходит ребенок! Не знаю ничего, потому что ты меня вычеркнула из своей жизни!
– Какой же ты подлец, Аристов, – выговариваю сквозь зубы, чувствуя, как от злости сводит челюсть. Он меня взбесил своей ложью и этой показной уверенностью. – Сначала ты меня уволил. Выкинул с работы, как нашкодившую кошку. О, да, конечно, ты соблюл формальности. Все сделал для того, чтобы я написала заявление по собственному желанию, и тебе бы не пришлось общаться с комиссией по трудовым спорам. Потом сделал так, что нас с дочкой вышвырнули из квартиры, в которой мы прожили почти четыре года. Надавил на владельца, и тот примчался сказать, что якобы выставил жилье на продажу, поэтому нам надо выметаться оттуда в двадцать четыре часа. И после этого говоришь, что не похищал Катю? Что ты не такой подлый, каким кажешься? Еще и делаешь вид, что ничего не было?! – голос срывается. – Какое же ты животное! Притворщик! Лжец!
Я стою напротив него, тяжело дыша, и чувствую, как по щеке предательски ползет слеза. Смахиваю ее тыльной стороной ладони. «Не смей плакать при нем. Не доставляй ему такого удовольствия», – говорит моя внутренняя казачка.
Разворачиваюсь и ухожу прочь из кабинета. Спина прямая, взгляд перед собой, шаг чеканный. Только бы не разрыдаться прямо здесь, в приемной, под любопытным взглядом секретарши. Только бы дойти до лифта.
Аристов что-то говорит мне вслед. Слышу обрывки фраз: «Лена, подожди…», «Ты не так поняла…», «Вернись, нам надо…». Но в ушах словно бьют барабаны. Гулко, ритмично, оглушительно. Сердце колотится. Давление подскочило так, что в висках пульсирует. Потому я не слышу его болтовни. Да какая разница, что он скажет? Все это пустые слова, которыми прикрывает свою подлую натуру.
Лифт открывается сразу, будто ждал меня. Захожу внутрь, нажимаю кнопку первого этажа, и только когда двери смыкаются, отрезая меня от коридора власти и роскоши, позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к прохладной металлической стене, закрываю глаза. В голове калейдоскопом проносятся обрывки нашего разговора: его спокойное лицо, нервные пальцы, крутящие ручку, тяжелый взгляд исподлобья.
Из нашей беседы вынесла понимание двух вещей. Первое: шеф умело скрывает свое соучастие в преступлении. Он так привык лгать всем – жене, детям, партнерам, себе самому, – что заврался окончательно и уже сам не отличает правду от вымысла. Второе: как же жаль, что не удалось вывести его на чистую воду! Эх, права была Света. Не даром говорила: «Не ходи туда одна, Ленка. Ты эмоциональная, вспыльчивая. Всё равно ничего не скажет». Так и вышло.
Лифт мягко останавливается, двери открываются. Я вылетаю из здания, чуть не столкнувшись с курьером, который заходит с огромным букетом роз. Цветы для чьей-то секретарши, для чьей-то любовницы, для чьей-то жены. Для меня цветов больше не существует. Только шипы.
Уношусь прочь. Пересекаю парковку почти бегом, нажимаю на брелок сигнализации – моя старенькая иномарка откликается приветливым морганием фар. Забираюсь в салон, закрываю двери, блокирую замки. И здесь, в привычном запахе полироли и моих любимых ароматизаторов с запахом ванили… опять на меня накатывает отчаяние.
Сижу и плачу, положив руки на руль и уткнувшись в них лицом. Сначала тихо, потом все громче, взахлеб, не стесняясь. Хорошо, что стекла тонированные, никто не видит. Катя, Катюша моя, зайка моя маленькая… Где ты теперь, что с тобой? Есть ли у тебя теплая одежда? Покормили ли тебя сегодня? Кто-то спел песенку на ночь? Или ты сидишь в темном подвале и плачешь, зовешь маму, а я не слышу?
Мне жутко за моего ребенка. Страх ледяной рукой сжимает внутренности, выкручивает их. А еще горько и обидно, что ничего не могу сделать, чтобы поскорее вернуть ее домой. Металась, кричала, воду в лицо плескала – и что? Ноль результата. Только время потеряла.
Кое-как справляюсь с эмоциями. Промокаю глаза салфеткой, поправляю зеркало заднего вида, смотрю на свое отражение. Глаза красные, нос распух, тушь потекла. Красавица. Вытираю разводы, несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю. Завожу мотор и еду в Солнечный. Надо домой. Вдруг там уже полиция, вдруг новости, Катю вернули и ждут только меня? Хотя заявления о краже ребёнка я не подавала. Хорошо помню слова того громилы о том, что если сделаю это, моя дочка не доживет до следующего дня.
На половине дороги, когда выезжаю на трассу, слышу звонок. Машинально тянусь рукой к бардачку, где обычно лежит смартфон, но его там нет. Звонок продолжается. Шарю по сиденью, по карманам куртки – наконец нащупываю телефон в подстаканнике под тряпкой для салона. Беру его, прикладываю к уху, не глядя.
Обычно я так не делаю. То есть не болтаю по телефону за рулем. Никогда. Потому что часто со мной Катюша, а отвлекаться, когда в машине ребенок – верх безответственности. Да и без нее стараюсь быть внимательной. Сколько аварий допускаем мы, девочки, из-за такой оплошности? Тьму. Одной рукой руль крутим, другой тушь наносим, при этом телефон держим – а потом в кювете приземляемся.
Но теперь не могу не ответить. Вдруг это связано с Катей? Может, полиция? Или Аристов одумался и решил признаться? Когда смартфон оказывается возле уха, понимаю вдруг: звуки подаёт не мой аппарат. Очень странно! У меня красивая мелодия рингтона, а теперь слышится простенькое «дилинь-дилинь», дешевое, писклявое, как от детской игрушки.
Поворачиваю, спешно жму на тормоз, включаю аварийку и останавливаюсь у обочины. Сердце колотится где-то в горле. Шарю по салону взглядом, потом рукой и нащупываю в кармашке на спинке пассажирского кресла звонилку. Простенький кнопочный телефон. Старый, черный, с потертым корпусом и треснутым экраном.
Откуда он тут взялся? Точно знаю, что утром его не было. Я убирала в салоне, когда Катя рассыпала печенье. И сумку свою перетряхивала, ключи искала. Не было телефона. А теперь – есть. Беру его дрожащими пальцами, смотрю на экран. Там горит надпись: «Номер не определен». Меня бросает то в жар, то в холод. По спине бегут мурашки. Нажимаю зеленую кнопку, подношу к уху. Голос не слушается, но выдавить из себя «алло» я даже не пытаюсь.
– Слушай внимательно, мамаша, – говорит грубый мужской голос. Хриплый, прокуренный, с какими-то странными интонациями, будто говорит через платок или специально искажает голос.
У меня внутри все замирает. Кровь отливает от лица, пальцы леденеют. Я зажимаю телефон пальцами, прижимаю плотнее, чтобы не пропустить ни слова. Смотрю на дорогу перед собой, но ничего не вижу – только размытые пятна фар встречных машин.