Дарья Десса. Авторские рассказы
Болото и берег
Всю дорогу до ресторана я чувствовал себя так, словно еду на собственную коронацию. За окном такси мелькал унылый зимний пейзаж моего родного города, того самого, из которого я с таким трудом сбежал пятнадцать лет назад. Грязный снег, серые пятиэтажки, сосульки, похожие на зубы старой ведьмы. Черт, как же я ненавидел это место. И как жаждал сюда вернуться хотя бы на один вечер, чтобы наконец-то в полной мере ощутить сладость триумфа.
Встреча выпускников. Мероприятие для тех, кому нечего больше ловить в жизни, или для тех, кому есть что предъявить. Я относил себя ко вторым. За моими плечами была Москва, Париж, Стамбул и сингапурские небоскребы. Я успешный маркетолог. Мое портфолио – это бренды, которые у всех на слуху. Мои глаза видели закаты над океаном, которые не купишь за деньги, хотя деньги, по сути, тоже были. И сегодня я ехал на встречу с единственной целью: утереть нос Ей.
Алиса. Первая любовь. Самая яркая и самая ядовитая страница моей жизни. Мы расстались врагами. Хуже, чем врагами. Она тогда, на последнем курсе, глядя на меня своими бездонными серыми глазами, процедила: «Ты приземленный тиран. Ты видишь только цифры и квадратные метры. Ты хочешь обрезать мне крылья, потому что сам боишься высоты».
А я… просто видел реальность. Она хотела быть певицей. Великой. С голосом, которого хватило бы разве что на караоке в подвыпившей компании. Я говорил ей: «Алиса, ну куда ты лезешь? В музыкалке петь для детей – вот твой потолок. У тебя нет ни пробивной силы, ни таланта». Она называла это предательством. А я – любовью. Потому что любовь – это когда не врешь и говоришь правду, какой бы горькой она ни была. Разве не так?
В тот последний вечер она хлопнула дверью моей комнаты в общаге так, что штукатурка посыпалась. И унесла с собой обиду на всю жизнь. А я затаил на нее злость за то, что не оценила моей заботы и желание доказать. Всем. Ей. Себе.
В ресторане «Центральный» пахло старыми скатертями, дешевыми духами и жареными котлетами. Те же лица, только обрюзгшие, «потекшие», с залысинами и сединой. Кто-то растолстел, кто-то, наоборот, высох. Меня встретили сдержанно-любопытными взглядами. Я был в костюме от Brioni, золотые часы на руке тикали с едва уловимой важностью, пахло от меня не купленным на вещевом рынке по дешевке поддельным одеколоном, а парфюмом, приобретенным за евро в дьюти-фри Цюриха.
Я был сама любезность. Пожимал руки одноклассникам, улыбался, вспоминал имена. Серега Петров – менеджер в «Пятерочке». Ленка Кислова – мать троих детей, растолстевшая, подурневшая (хотя, честно сказать, и в юные этой годы красавицей не была). Вадик – таксист, вечно жалующийся на цены на бензин. Я слушал их и чувствовал, как внутри меня разливается теплое, густое чувство превосходства. Они застряли в этом болоте, а я выплыл.
Потом я увидел Ее. Алиса сидела в углу, у огромного фикуса, и пила шампанское мелкими глотками. На ней было простое темно-синее платье, не брендовое, но ладно сидящее. На голове аккуратная причёска, из которой выбивалась непослушная прядь. Она почти не изменилась. Те же глаза. Та же легкая полуулыбка, которая когда-то сводила меня с ума. Только в уголках губ залегла какая-то спокойная, умиротворенная складка. И от этого спокойствия мне вдруг стало неуютно.
Я подошел. Наши взгляды встретились. Она не отвела глаз.
– Привет, Алиса, – сказал я, чувствуя, как голос предательски скрипит. – Сколько лет, сколько зим.
– Привет, Костя, – кивнула она. – Рада тебя видеть.
«Рада тебя видеть». Как будто мы расстались вчера и вполне дружелюбно. Как будто не было той двери, тех криков, того клейма «тиран». Это выбило меня из колеи. Я ожидал холодности, защитной реакции, думал увидеть ту неудачницу, какой я ее себе представлял. А увидел… спокойствие.
Я сел рядом. Начал издалека. Спрашивал, кто где, как жизнь. Потом, не выдержав, начал рассказывать о себе. Сначала осторожно, потом все больше распаляясь. Живописал свои командировки. Рассказывал, как пил кофе в Вене, как жарился на солнце на смотровой площадке в Дубае, как видел северное сияние в Норвегии. Болтал о проектах, бюджетах, аплодисментах на конференциях.
Я говорил и смотрел на нее. Ее лицо оставалось вежливо-заинтересованным. Она кивала, изредка задавала вопросы. И в этом не было ни зависти, ни восхищения, которого так жаждал. Простое человеческое внимание.
– Костя, это звучит потрясающе, – сказала она, когда я сделал паузу, чтобы глотнуть коньяка, показавшегося мне худшим пойлом в жизни. – Ты действительно многого добился.
– А ты? – спросил я, чувствуя, что момент настал. – Чем сейчас занимаешься? Наверное, поешь? В Милане, в Ла Скала? Или, может, гастролируешь с мировыми звездами?
Это был укол. Я знал, что она нигде не поет. Специально наводил справки у общих знакомых перед встречей. Алиса работала учительницей музыки в самой обычной школе. За гроши. Жила в нашем городе, даже в том же районе. Дальше областного центра, говорят, не выезжала.
Она улыбнулась той самой спокойной улыбкой.
– Нет, что ты, – легко ответила она. – Я в школе работаю. Детей учу. Скрипка, фортепиано. Хор веду.
– Училка? – переспросил я, изобразив легкое удивление, хотя внутри меня распирало от злорадства. – Серьезно? А как же твои… крылья? – я даже пальцами в воздухе пошевелил, изображая полет. – Помнишь, ты говорила, что я тебе их обрезаю? А ты, получается, так и не взлетела? Засела в болоте?
Я сказал это и осекся. Слишком грубо и открыто. Но слово не воробей. Наши одноклассники за соседним столиком притихли, прислушиваясь. Я ожидал всего: слез, обиды, оправданий, злости. Готов был парировать. Сказать, что был прав, что реальность все расставила по местам. Но Алиса посмотрела на меня своими серыми глазами, в которых не было ни боли, ни гнева. В них светилось что-то другое, отчего мой триумф вдруг дал трещину.
– Ну да, – просто сказала она. – Ничего не вышло. Ни Ла Скала, ни славы. Я так и сижу здесь. Ты был прав.
Я опешил. Это была не та реакция.
– Но знаешь, Кость, – она помолчала, взяла меня за руку (это было так неожиданно, что вздрогнул), – у меня есть муж. Мы с ним уже тринадцать лет. Он учитель физкультуры в той же школе. Смешной, лысоватый уже, животик наел. Мы каждый вечер пьем чай на кухне и обсуждаем, кто как сегодня на уроке отличился. Он слушает, как я играю на пианино, хотя сам не отличает до-мажор от соль-минора. Говорит, что у меня золотые руки. И он всегда, слышишь? – всегда на моей стороне.
Она улыбнулась, отпустила мою руку и допила свое шампанское.
– Так что пусть я в болоте, – добавила она тихо. – Зато мы в нем вместе. По колено в тине, зато за руки держимся. А ты, Костя, стоишь на своем прекрасном высоком берегу… один.
Она встала, извинилась и пошла к выходу. Ее муж, тот самый лысоватый мужик в простом свитере, ждал ее внизу у гардероба. Я видел в окно, как он накинул ей на плечи пуховик, как она что-то сказала ему, и супруг рассмеялся, притянул ее к себе и чмокнул в висок. Обыденно. Привычно. Без пафоса.
Я сидел в этом прокуренном зале еще час. Допил виски, потом еще один. Одноклассники что-то рассказывали, хлопали по плечу, звали в караоке. Я их не слышал. В голове крутилась только одна фраза: «Он всегда на моей стороне».
Да, объездил полмира. Видел красоты, которые ей и не снились. Успешный и, по местным меркам, богатый. У меня есть все, что можно купить за деньги. Но нет ни одного человека, который был бы «на моей стороне» просто так, без условий, достижений, денег, рассказов о Париже. Просто потому что я есть.
Вспомнил наш последний разговор пятнадцать лет назад. Говорил Алисе, что у нее нет таланта, и был прав. Говорил, что она не пробьется. Так и вышло. Но, кажется, тогда, в запале юношеского максимализма, перепутал берега. Думал, что спасаю ее от болота, а она просто хотела, чтобы я был рядом с ней, в ее мире, пусть маленьком, но теплом. А я вместо этого построил свой прекрасный, высокий, холодный берег и теперь стою на нем один, как памятник самому себе.
Мысли о ней теперь не дают покоя не потому, что я ей что-то не доказал. А потому, что вдруг с ужасающей ясностью понял: моя жизнь объективно лучше, успешнее, ярче. Но она – счастливее. Потому что она есть у кого-то одного, самого обычного, лысоватого физрука. А меня нет ни у кого.
Выходя из ресторана, поймал себя на том, что смотрю на замерзшую лужу и вижу свое отражение. Успешное, красивое, одинокое отражение человека, который только что получил самый сокрушительный удар в своей жизни. И нанесла его не училка музыки, а женщина, у которой есть то, что не купишь за все деньги мира. Тот самый дом, куда всегда можно вернуться, зная, что там ждут. Просто так, не требуя предъявить дипломы и послужной список.