Дарья Десса. Авторские рассказы
Отборный аромат
Зима в этом году выдалась злая. Не та, что красиво искрится на солнце и хрустит под ногами, а промозглая, колючая, с ветром, который пробирал до костей, даже если ты укутана в пуховый платок по самые брови. В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют какао и смотрят глупые комедии. Я же, как дурёха последняя, торчала на остановке, тщетно пытаясь поймать такси, которое развозило счастливчиков, успевших нажать кнопку в приложении раньше меня.
И тут, словно материализовавшись из морозного тумана, передо мной возник ОН. Тот самый ухажёр. Саныч. Или, как он сам себя представлял, – Александр Александрович. Хотя какое там… Совсем не Македонский! Для меня он навсегда останется Санычем. Стрёмный, честное слово. Представьте себе мужчину бальзаковского возраста, который никак не мог определиться со стилем: шапка-ушанка с каким-то подозрительным мехом, короткий пуховик, из-под которого виднелся вольный край домашней пижамы (серьезно, в полоску!), и валенки. Валенки! В двадцать первом веке! Он работал то ли сторожем, то ли дворником в соседнем частном секторе, а познакомился со мной неделю назад в магазине, когда я выбирала кефир. Просто подошел и сказал: «Девушка, у вас глаза, как у моей тёлки Зорьки. Добрые». Я тогда чуть жвачкой не подавилась. Но он показался безобидным, даже каким-то трогательным в своей нелепости. Мы перекинулись парой фраз, он узнал, где я живу (я, балда, ляпнула), и с тех пор частенько «случайно» оказывался на моем пути.
В этот раз в руках он держал не лопату и не метлу, а букет. Большой, нелепый, завёрнутый в три слоя газеты и целлофан.
– Это вам, Марья Сергеевна! – гаркнул он так, что ворона сдуло с крыши ларька. – Берите! Не стойте, как неродная!
Я смотрела на букет и на него. Хризантемы. Белые, крупные, пушистые, как маленькие пудели. И розы. Бордовые, с бархатными, уже тронутыми морозом краями лепестков. Красиво. Дико красиво. Но Саныч... Он улыбался щербатым ртом, и от него пахло махоркой и, кажется, тем самым хозяйством, где обитала Зорька.
– Саныч, ну зачем? – простонала я, пряча нос в шарф. – Не надо.
– Надо, Маша, надо! – он сунул букет мне в руки. – Вы не думайте ничего такого. Это ж от души! Чистый порыв! – он прижал руку к тому месту пуховика, где предположительно находилось сердце. – Ни к чему вас не обязывает. Просто приятное сделал. И всё. Красота ведь! Жалко, если пропадёт!
Букет действительно был тяжелым, пах свежестью и морозом, и выглядел так торжественно и неуместно на этой заснеженной, загаженной остановке, что у меня защипало в носу. От одиночества, наверное. Или от того, что даже такой, прости господи, Саныч, а додумался сделать приятно просто так. Без претензий. Я сдалась.
– Спасибо, – буркнула, вжимая голову в плечи, потому что подъехала, наконец, моя машина. – Пока.
Дома я первым делом поставила цветы в воду. Расправила газету, полюбовалась. Они оттаивали в тепле, расправляли лепестки и выглядели просто сногсшибательно. «Вот ведь, – думала я, – не всегда красота там, где статус и деньги. Иногда она и в валенках прийти может». Поставила букет на журнальный столик в центре комнаты, чтобы любоваться.
И тут началось.
Сначала мне показалось, что Мурзик набезобразничал в коридоре. Но кот мирно спал в кресле. Я принюхалась. Нет, вроде тихо. Отошла на кухню греть чай, возвращаюсь – а в комнате... Ну как вам сказать... Будто прорвало канализацию, но очень культурно, без фанатизма. Тонкий, навязчивый, сладковато-землистый запах фекалий.
– Мурзик, это ты наделал? – подозрительно спросила я у кота. Он демонстративно обиделся и ушел на шкаф.
Запах усиливался. Я обнюхала батареи, заглянула под кровать. Нет. Подошла к букету... И меня отшатнуло. Аромат шел от него. От этих прекрасных, нежных, белых хризантем разило так, будто их только что достали из выгребной ямы.
Я позвонила соседке Свете, женщине опытной, циничной и знающей жизнь. Света пришла, профессионально, как дегустатор вин, втянула носом воздух, склонилась над цветами и выдала вердикт:
– Маша, милая, они воняют свежим навозом.
– Но как? – всплеснула я руками.
– А ты спроси у своего кавалера, – хмыкнула Света. – Может, он их в сортире ночевать оставлял.
Смотреть на эту красоту было уже невозможно. Букет, еще час назад казавшийся символом бескорыстной доброты, теперь вызывал лишь брезгливость. Я схватила его, газету, в которой он был завернут, и, стараясь не дышать, вынесла на помойку. Вернулась, открыла форточку настежь и долго брызгала освежителем.
На следующий день раздался звонок. Саныч. Голос полный надежды и гордости.
– Ну как, Марья Сергеевна? Как букет? Стоит еще? Не завял?
Я вздохнула. Мне было его немножко жаль, но и врать не хотелось. В конце концов, он спросил.
– Саныч, букет красивый, спасибо, – начала я осторожно. – Но... понимаете... он пах. Ну, очень специфически.
– Как это? – не понял он. – Цветы же! Должны пахнуть цветами!
– Они пахнут... фекалиями, Саныч, – выпалила я. – Навозом. Извините.
В трубке повисла пауза. Я думала, он сейчас расстроится, извинится, скажет, что перестарался с удобрениями. Но Саныч огорошил меня таким ответом, что я присела на табуретку.
– Так это ж нормально! – воскликнул он радостно, будто я похвалила его изобретение. – Это ж специально! Я ж их, прежде чем вам нести, в ведро поставил! У меня дома ведро стоит с отборным навозом, сосед дал, у него корова, сам понимаешь, навоз – загляденье! Мать моя, царствие ей небесное, всегда так делала. Говорила: «Сыночек, хочешь, чтобы цветы долго стояли и радовали глаз?» – ставь их в навоз на ночь! Они через корни, значит, силу берут, и в воде потом дольше не вянут! Я и поставил! Чтоб вам подольше простояли!
Мир вокруг меня покачнулся. Я представила эту идиллическую картину: деревенский дом, заботливая мама, которая учит сыночка, как продлить жизнь цветам, и ведро с «отборным навозом» в качестве вазы. Я представила, как Саныч, священнодействуя, ставит букет в это самое, представляя мою радость. А потом, достав их оттуда, наверняка просто сполоснул стебли водой из-под крана, завернул в газету и понес по морозу. Бактерии, осевшие на листьях и лепестках, в тепле ожили и запели свою вонючую песню.
– Саныч, – прошептала я, – но навоз... это же удобрение для почвы. Когда цветы растут. А срезанным цветам... это зачем?
– Ну как зачем? – он даже обиделся. – Сила! Мать плохого не посоветует. Я ж для вас старался, Маша. Думал, сюрприз будет. А вы... не цените.
И тут меня осенило. Мать. Мудрая деревенская женщина. Неужели она, советуя сыну ставить букет для девушки в ведро с удобрением, не понимала, чем это пахнет? Понимала, еще как! Это был не совет флориста. Это был ритуал защиты территории. «Не тащи ты туда цветы, сынок, – словно говорила она с того света. – Ни к чему тебе эта городская. Пусть учует, откуда ты родом, чем пахнет твоя жизнь. Отшатнется». А у Саныча мозгов не хватило фильтр включить. Он просто выполнил инструкцию.
– Саныч, – твердо сказала я, – спасибо за старания. Но больше ничего мне не дарите. Пожалуйста. И не подходите ко мне больше.
– Ну и зря, – голос его стал обиженным, как у ребенка, у которого отняли конфету. – Я ж от души... А ты... брезгуешь. Думаешь, если я в валенках, так и навоз от меня? А он, между прочим, свежий, соседский! Элитный!
Я положила трубку. Мне стало смешно. Потом грустно. Потом опять смешно. Света, узнав эту историю, рыдала навзрыд в коридоре, прижимая к себе Мурзика.
– Машка! – сквозь смех выдавила она. – Да он просто хотел, чтобы твой букет был самым «унавоженным» в округе! Это ж любовь! Любовь по-деревенски! С душком!
Теперь, проходя мимо цветочного магазина, я невольно принюхиваюсь. И если вижу пышные белые хризантемы, вспоминаю Саныча, его валенки и мамины уроки жизни. А он обиделся. Ходит теперь, наверное, мимо моих окон и вздыхает, думая, какая я неблагодарная. Не понимает, что его подарок стал для меня самым честным знаком внимания в моей жизни. Он подарил мне не просто букет, – аромат своей реальности. И я его не приняла. А он искренне не понимает: ведь навоз-то был отборный.