Григорий никогда не думал, что больница может стать местом, где рушится жизнь. Но именно здесь, в этом стерильном коридоре с запахом хлорки и лекарств, всё и случилось.
Катю положили на обследование в четверг. Какие-то женские проблемы, сказала она, ничего серьёзного, просто провериться. Он отвёз её, помог устроиться в палате, поцеловал на прощание. «Я буду приезжать каждый день», — пообещал он. Она улыбнулась своей обычной, немного усталой улыбкой.
Первый день он приехал после работы, привёз апельсины, йогурт, любимые журналы. Катя сидела на кровати, разговаривала с соседками, выглядела бодро. Он посидел час, рассказал про Мишку, про новости на работе, поцеловал её и уехал.
На второй день он задержался на совещании и приехал только к восьми вечера. В палате уже выключили свет, но Катя не спала. Он передал ей пакет с передачей через медсестру, помахал из коридора и ушёл.
На третий день было воскресенье. Сын остался у бабушки, и Григорий решил приехать пораньше, к обеду. Купил в больничном ларьке её любимые мандарины, взял журнал и поднялся на третий этаж.
Палата №4 была в конце коридора. Он уже подходил к двери, когда его окликнула пожилая женщина в халате. Она сидела на скамейке у окна, грелась на жидком зимнем солнышке.
— Молодой человек, вы к кому?
— К Кате, — улыбнулся он. — В четвёртую.
— А, к Светлане? — женщина оживилась. — Вы, значит, муж?
— Нет, — удивился Григорий. — Катя — моя жена. А Светлана — это соседка, наверное.
— Да-да, Светлана, — закивала женщина. — Она в четвёртой лежит, у окна. А вы, значит, муж Катерины? А нам вчера мужчина приносил апельсины, высокий такой, симпатичный. Думали, это вы. А он, оказывается, не вы.
Григорий остановился. Сердце почему-то пропустило удар.
— Какой мужчина? — спросил он спокойно, насколько мог.
— Высокий, в куртке кожаной, — женщина наморщила лоб, вспоминая. — Вчера вечером приходил. Долго сидел, часа два. Мы уж думали, муж. А вы, значит, муж. А он кто ж тогда?
— Не знаю, — сказал Григорий. Голос прозвучал ровно. — Может, брат.
— Может, — согласилась женщина. — Только брат бы, наверное, не целовал её так. Мы в видели, как прощались. Не по-родственному.
Григорий молчал. В руке он всё ещё сжимал пакет с мандаринами.
— Вы не подумайте, я не сплетничаю, — заторопилась женщина. — Просто вы каждый день приходите, заботливый такой, а тут другой приходит… Ну, мало ли…
— Всё нормально, — перебил Григорий. — Спасибо.
Он повернулся и пошёл к палате. В коридоре было тихо, только где-то капала вода из крана. Он толкнул дверь.
Катя сидела на кровати, читала журнал. Увидела его, улыбнулась.
— Гриша! А я тебя только к вечеру ждала.
Он подошёл, положил пакет на тумбочку. Сел на стул рядом. Молчал.
— Ты чего? — она нахмурилась. — Случилось что?
— Вчера кто-то приходил? — спросил он.
Она моргнула. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — он не успел понять, что именно.
— Вчера? А, да, Саша заходил. С работы. Передачку принёс. Ты же знаешь, мы дружим.
— Саша, — повторил Григорий. — Тот самый Саша, с которым вы «проекты обсуждаете»?
— Ну да. Он просто мимо проезжал, заехал проведать.
— На два часа.
Катя замерла. Журнал выскользнул из рук.
— Откуда ты…
— Соседка рассказала, — кивнул он в сторону коридора. — Та, пожилая, у окна. Сказала, что вчера приходил высокий мужчина в кожаной куртке. Сидел два часа. А когда уходил, целовал тебя. Не по-родственному.
Катя побледнела. Краска схлынула с лица мгновенно, оставив серую, восковую маску.
— Гриша, это не то, что ты думаешь, — выдохнула она. — Мы просто…
— Что? — перебил он. — Просто друзья? Просто коллеги? Просто зашёл проведать, а потом просто поцеловал? И это просто — уже два часа?
Она молчала. Её руки дрожали, теребя край одеяла.
— Я всё видел, Катя, — сказал он тихо. — Не своими глазами, так чужими. Но сути это не меняет. Ты в больнице, а к тебе приходит мужик и целует тебя. Пока я дома с сыном сижу и переживаю, как ты тут.
— Гриш, прости, — прошептала она. — Это ошибка. Глупая ошибка. Он просто… он поддержать хотел…
— Поддержать, — усмехнулся он. — В мои обязанности это вроде входило. Но ты, видно, другого в поддержку выбрала.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом был серый больничный двор, голые деревья, одинокая скамейка.
— Сколько?
— Что?
— Сколько это длится?
Молчание. Потом тихо:
— Два месяца.
Он кивнул, не оборачиваясь. Два месяца. Два месяца она приходила с работы с этими «задержками», «совещаниями», «рабочими ужинами». Два месяца он верил. Два месяца она врала.
— Гриш, я не хотела, — голос её дрожал. — Это как-то само…
— Само ничего не бывает, — перебил он. — Само падает, само ломается. А чтобы завести любовника, нужно решение принять. И ты его приняла. Два месяца назад.
Он повернулся к ней. Она сидела, сжавшись в комок, слёзы текли по щекам.
— Не плачь, — сказал он. — Слезами тут не поможешь.
— Что теперь будет? — спросила она еле слышно.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но одно знаю точно: жить, как раньше, не получится. Ты это понимаешь?
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Лечись, — сказал он. — Заканчивай обследование, выписывайся. А потом будем решать. Я пока поживу у родителей.
— Ты уходишь?
— Я не ухожу, — поправил он. — Я даю нам обоим время подумать. Ты подумай, что для тебя важно. Я подумаю, смогу ли я это забыть. Смогу ли смотреть на тебя и не представлять, как вы тут целовались.
Он взял со стула куртку, надел.
— Передачку я оставил. Мандарины, журнал. Пользуйся.
— Гриша, подожди! — она вскочила, бросилась к нему, схватила за руку. — Не уходи так! Пожалуйста!
Он остановился. Посмотрел на её руку, сжимающую его запястье. Потом на её лицо — мокрое, искажённое мольбой.
— Отпусти, — сказал он тихо.
Она не отпускала.
— Я сказал, отпусти.
Она разжала пальцы. Он повернулся и вышел.
В коридоре его ждала та самая пожилая женщина. Увидела его лицо, поняла всё без слов.
— Прости, сынок, — вздохнула она. — Не хотела я тебе жизнь ломать. Но правду знать надо.
— Всё правильно, — ответил он. — Спасибо.
Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Он сел в машину, долго сидел, глядя перед собой. Потом завёл двигатель и поехал к родителям.
По дороге остановился у магазина, купил Мишке шоколадку. Сын ждал его, не знал ничего. И Григорий вдруг остро понял, что самое страшное — не его боль, не предательство. Самое страшное — сказать сыну, что мама и папа больше не будут вместе. Что их семья, такая крепкая, такая счастливая, разбилась о чужой поцелуй в больничной палате.
Он зашёл в подъезд, поднялся на лифте. Открыл дверь своим ключом. Мишка выбежал навстречу, повис на шее.
— Папа! А ты рано! А мама где?
— Мама в больнице, — сказал Григорий, обнимая сына. — Пока там. А мы с тобой пока у бабушки поживём. Хочешь?
— Хочу! А мама потом приедет?
— Потом, — сказал Григорий. — Всё потом.
Он посадил Мишку на диван, включил мультики. Сам сел в кресло, смотрел на сына и думал. О том, что впереди — разговоры, слёзы, дележка имущества, суды. О том, что Катя будет просить прощения, объяснять, умолять. О том, что он, возможно, никогда не сможет ей простить. И о том, что эта больница, эта случайная соседка, эти два часа чужого визита — навсегда останутся точкой невозврата.
Телефон завибрировал. Она писала: «Гриша, я люблю тебя. Только тебя. Прости меня, если сможешь». Он прочитал, убрал телефон в карман. Не ответил.
Подошёл к окну. За стеклом падал снег. Белый, чистый, укрывающий грязь и следы. Но то, что случилось, не укроет никакой снег.
Григорий стоял и думал о том, сколько таких же, как он, мужчин и женщин сейчас стоят у таких же окон и принимают самые трудные решения в своей жизни. Прощать или уходить? Бороться или отпустить? Вера разбита, но семья — это не только вера, это ещё и годы, и общий ребёнок, и память о том, как было хорошо.
История Григория — лишь одна из тысяч. А как поступили бы вы? Можно ли простить такой поступок или предательство в больничной палате — это точка невозврата?
Делитесь своим мнением в комментариях — для нас важно знать, что думаете вы. И не забудьте подписаться на канал и поставить лайк, если история задела вас за живое. Ваша поддержка помогает нам рассказывать новые истории.