В то утро Павел проснулся с хорошим настроением. Пятница, солнце за окном, и они с женой договорились встретиться на обеде. Катя работала в торговом центре, в отделе маркетинга, а у него как раз была встреча с клиентом неподалёку. «Приезжай, — сказала она накануне. — Там открылась новая пиццерия, хочу попробовать». Он согласился сразу. В последнее время они редко выбирались куда-то вдвоём.
Встреча закончилась раньше, чем он думал. Павел посмотрел на часы — полпервого. До обеда ещё полчаса. Он решил не торопиться, заехал в цветочный, купил небольшой букет ромашек — она их любила. Потом поехал к ней, припарковался не на общей стоянке, а ближе к служебному входу, чтобы не тащиться через весь центр.
Вышел из машины, поправил пиджак, взял цветы. И замер.
Окна первого этажа торгового центра выходили прямо на стоянку. Панорамные, без тонировки. Он увидел её сразу. Катя стояла у кофемашины в служебном коридоре. Рядом с ней — мужчина. Высокий, темноволосый, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он кого-то напоминал. Кажется, Павел видел его на корпоративных фото.
Они разговаривали. Потом мужчина сказал что-то смешное, Катя рассмеялась, запрокинув голову. И тогда он наклонился и поцеловал её. Не в щёку. В губы. Спокойно, уверенно, как делают это люди, которые целуются не в первый раз.
Катя не отшатнулась. Она ответила. Её рука легла ему на плечо, пальцы сжали ткань рубашки. Поцелуй длился секунд пять, не больше. Потом они отстранились, улыбнулись друг другу, и мужчина пошёл по коридору, а Катя осталась у кофемашины, поправляя волосы.
Павел стоял на парковке с ромашками в руках. Солнце светило в глаза, но ему вдруг стало холодно. Холодно и пусто. Он смотрел на неё через стекло, на эту женщину, с которой прожил шесть лет, и не узнавал. Это была не его жена. Это была чужая женщина, которая только что целовалась с чужим мужчиной на работе.
Он медленно вернулся в машину. Положил цветы на пассажирское сиденье. Посидел, глядя прямо перед собой. В голове было пусто. Только одна мысль, тупая, навязчивая: «Она целовалась. Она целовалась с ним. Она отвечала».
Через десять минут телефон зажужжал. Сообщение от Кати: «Ты скоро? Я уже проголодалась». Он прочитал, убрал телефон в карман. Завёл машину, переехал на основную стоянку, к главному входу.
Катя уже стояла у дверей. Увидела его машину, замахала рукой. Села, улыбнулась, чмокнула в щёку.
— Привет! Ой, цветочки! Какие красивые! — она взяла букет, понюхала. — Спасибо, зай. Ты сегодня такой романтичный.
Он молчал. Смотрел на дорогу, выруливал со стоянки.
— Ну что, в пиццерию? — спросила она, не замечая его состояния. — Говорят, там потрясающая «Четыре сыра».
— Поехали, — ответил он.
Они зашли в пиццерию, сели за столик у окна. Катя изучала меню, щебетала о чём-то, о работе, о коллегах, о планах на выходные. Павел смотрел на неё и видел только одно: её губы, которые касались губ другого. Её руку, которая лежала на его плече. Её смех, который принадлежал не ему.
— Ты чего такой молчаливый? — спросила она, отрываясь от меню. — Устал?
— Нет, всё нормально.
— Может, пиццу не хочешь? Давай салат возьмём?
— Закажи, что хочешь. Мне всё равно.
Она заказала. Пиццу, салат, два сока. Когда принесли еду, Павел ковырял вилкой в тарелке, но кусок в горло не лез.
— Паш, что с тобой? — Катя отложила вилку, посмотрела на него внимательно. — Ты какой-то странный. Случилось что?
Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Потом спросил:
— А у вас на работе всегда так весело?
— В смысле?
— Ну, кофе пьёте, общаетесь. С коллегами.
Она нахмурилась, не понимая.
— Ну да, обычный офис. А что?
— А кофе с поцелуями? — спросил он ровно. — Это тоже обычная практика?
Она замерла. Лицо её медленно менялось — от недоумения к пониманию, от понимания к ужасу.
— Что ты имеешь в виду? — голос сел, стал тихим.
— Я приехал пораньше, — сказал Павел. — Решил цветов купить, сюрприз сделать. Стоял на парковке у служебного входа. Окна там прозрачные. Я всё видел.
Она молчала. Смотрела на него широко открытыми глазами, в которых плескался животный страх.
— Ты стояла у кофемашины, — продолжил он. — С ним. Высокий, в белой рубашке. Вы разговаривали, потом он тебя поцеловал. А ты ответила. Я видел, как твоя рука легла ему на плечо.
— Паша… — выдохнула она. — Это не то, что ты думаешь…
— А что я должен думать? — перебил он. Голос оставался спокойным, но внутри всё кипело. — Я должен думать, что это случайность? Что вы просто обсуждали рабочие вопросы, а потом случайно губами встретились?
— Это… это просто коллега, мы… — она запнулась, не находя слов.
— Коллега, которого ты целуешь в рабочее время у кофемашины, — кивнул он. — Понятно. У вас, видимо, дружный коллектив.
Официантка принесла счёт. Павел положил деньги на стол, встал.
— Паш, подожди, давай поговорим! — она схватила его за руку. — Не уходи так!
— Мы поговорили, — сказал он, освобождая руку. — Я всё сказал. Точнее, ты всё сказала своим поцелуем.
Он вышел из пиццерии, сел в машину. Катя выбежала следом, дёрнула дверь с пассажирской стороны, но она была заблокирована. Она стучала по стеклу, что-то кричала, плакала. Он смотрел на неё через стекло и видел чужую женщину. Красивую, отчаявшуюся, но чужую.
Он завёл двигатель и уехал. Оставил её на парковке, одну, посреди белого дня, с её слезами и её ложью.
Домой он не поехал. Кружил по городу, сам не зная куда. В голове крутилась одна сцена — кофемашина, её смех, его губы, её рука на плече. Снова и снова. Как заезженная плёнка.
К вечеру он вернулся. В квартире было темно. Катя сидела на кухне, не включая свет. Увидела его, вскочила.
— Паш, прости меня, пожалуйста. Я дура, я всё понимаю, это была ошибка…
— Чья ошибка? — спросил он, снимая куртку. — Твоя? Его? Или обоих?
— Наша, — прошептала она. — Мы… это началось недавно. Месяц назад. Я не знаю, как это вышло. Он просто… он был рядом, понимаешь? А ты постоянно на работе, мы редко виделись, я чувствовала себя одинокой…
— Одинокой? — перебил он. — Ты чувствовала себя одинокой? А кто каждые выходные возил тебя за город? Кто покупал тебе цветы? Кто терпел твои истерики и капризы? Я был рядом, Катя. Всегда. Просто ты смотрела в другую сторону.
Она заплакала, уткнувшись в ладони.
— Я не знаю, что на меня нашло. Это было безумие. Я люблю тебя, только тебя. Он ничего не значит.
— Он значит достаточно, чтобы ты целовала его на работе, — сказал Павел. — Достаточно, чтобы врать мне и прятаться. Достаточно, чтобы разрушить то, что мы строили шесть лет.
Он прошёл в спальню, открыл шкаф. Начал доставать вещи.
— Что ты делаешь? — она вбежала за ним.
— Собираю чемодан.
— Ты уходишь?
— Да.
— Куда?
— К родителям. Пока что.
— А я?
— А ты оставайся. С ним. Или без него. Решай сама.
Она бросилась к нему, обхватила руками, прижалась.
— Пашенька, не уходи, пожалуйста! Я всё исправлю! Я уволюсь, я больше никогда не увижу его, я сделаю всё, что ты скажешь!
Он стоял, не двигаясь. Чувствовал её тепло, её слёзы на своей рубашке, но внутри было пусто.
— Поздно, — сказал он тихо. — Поздно, Катя.
Он аккуратно отстранил её, взял чемодан и вышел. В прихожей остановился, посмотрел на фотографию на стене — их свадебное фото, счастливые, молодые, глупые.
— Ключи оставлю в ящике, — сказал он, не оборачиваясь. — За вещами приеду на неделе. Не звони.
Он вышел и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, отрезавший прошлое от будущего.
В лифте он прислонился к стене и закрыл глаза. Перед глазами снова стояла кофемашина, её смех, его губы. Он сжал ручку чемодана так, что побелели костяшки.
Лифт опускался, унося его в новую жизнь. В которой не будет её. В которой каждую пятницу он будет вспоминать этот день. В которой слово «кофе» навсегда станет синонимом предательства.
Павел прожил у родителей две недели. Катя звонила каждый день — то плакала, то умоляла, то злилась. Он не брал трубку, только иногда читал сообщения и сразу удалял. Через две недели подал на развод. Она не сопротивлялась, поняла, что бесполезно.
Разъехались быстро. Квартиру продали, деньги поделили пополам — наскребли на скромную однушку в спальном районе для него и на съёмное жильё для неё. Машину Павел оставил себе, Катя забрала только технику и посуду. Делили всё по-взрослому, без скандалов — слишком устали оба.
С тем парнем, кстати, у неё ничего не вышло. Поговаривали общие знакомые, что разбежались через полгода. Он, видимо, и не думал уходить из семьи, а Катя, оставшись одна, быстро стала ему не нужна. Слишком много обязательств, слишком мало свободы. В общем, банальная история: ради неё он ничего не бросил, а она ради него потеряла всё.
Павел потом ещё пару раз видел её в городе. Издали. Она выглядела старше, уставшей. Один раз столкнулись в магазине — поздоровались сухо, как чужие, и разошлись. Говорить было не о чем.
Сейчас он живёт один, встречается иногда с друзьями, пьёт чёрный кофе без сахара. К кофемашинам до сих пор относится с холодком. Даже домой не купил — боится, наверное, что вид этого агрегата снова вернёт его в то утро, на парковку у торгового центра, где ярко светило солнце и рушилась его жизнь.
---
А как считаете вы, можно ли простить такой поступок или измена — это всегда точка невозврата? Делитесь своим мнением в комментариях — уверен, у каждого из нас есть своя история или хотя бы своё отношение к этому непростому вопросу.
Если статья зашла и заставила задуматься — ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Здесь всегда жизненные истории, от которых мороз по коже и ком в горле.