Он проснулся от тишины.
Это было странное ощущение — проснуться и не слышать ни храпа соседей по землянке, ни далеких разрывов, ни криков раненых. Только тишина. Абсолютная, плотная, как вата.
Потом тишина наполнилась звуками. Где-то совсем рядом заскреблась мышь. За стеной хрустнула ветка — наверное, птица села. В щели над дверью тоненько посвистывал ветер. И пахло. Пахло так, что кружилась голова — сухими травами, березовым веником, мылом и еще чем-то сладким, почти приторным.
Он лежал на полатях, укрытый тяжелым овчинным тулупом. Глаза открывать не хотелось. Но он заставил себя.
Пелена стала чуть светлее. Он различал теперь не просто тьму и свет, а какие-то размытые пятна. Вот там, слева, должно быть окно — пятно светлое, с более темными переплетами рам. Вот там, справа, печь — темное, массивное, с рыжим отблеском в том месте, где, наверное, топится.
— Очухался? — голос Малаши раздался откуда-то сбоку. — Лежи, не вскакивай. Рано тебе ещё по избе скакать.
— Сколько времени? — спросил Андрей. Голос был хриплым, чужим.
— А кто ж его знает? — усмехнулась она. — Солнце уже высоко. Часов у меня нету. Да и ни к чему они тут. Встанешь, когда встанется. Есть хочешь?
— Хочу.
— Ну, дак вставай. Одежа твоя в бане сушится. Я тут тебе порты нашла, батины, надевай пока.
Она подошла ближе. Андрей увидел тень — высокую, тонкую. Тень наклонилась, сунула ему в руки что-то шершавое, домотканое.
— Одевайся и выходи. Во дворе умывальник. Умоешься — и за стол.
Она вышла. Андрей сел на полатях, свесил ноги. Голова закружилась, но не сильно, терпимо. Нащупал штаны, натянул. Пальцы слушались плохо, но справились.
Слез с полатей. Босиком — сапоги, видимо, тоже сушились — прошлепал к двери. Нащупал скобу, толкнул.
Солнце ударило в лицо. Даже сквозь пелену оно было ярким, горячим. Андрей зажмурился, постоял, привыкая. Потом шагнул через порог.
Умывальник он нашел по звуку — там, где капала вода. Жестяной рукомойник, прибитый к столбу крыльца. Нащупал, надавил на рожок. Ледяная вода обожгла лицо, шею, затекла за воротник домотканой рубахи.
Он фыркал, отфыркивался, тер глаза. Когда проморгался, понял, что видит чуть лучше. Совсем чуть-чуть. Но пятна стали четче, и в одном из них, самом близком, угадывалось очертание человеческой фигуры.
— Малаша? — спросил он в это пятно.
— Я, — отозвалась она. — Иди сюда, садись. Ешь давай.
Она взяла его за руку — опять это прикосновение, сухое, горячее, властное — и подвела к столу. Стол стоял тут же, во дворе, под старой яблоней. Андрей сел на лавку, уперся спиной в ствол.
— Ешь, — сказала Малаша и положила перед ним деревянную ложку. — Щи пустые, но сытные. Хлеб свежий, вчера пекла.
Андрей нащупал миску, зачерпнул ложкой. Щи были горячие, густо заправленные крупой и, кажется, грибами. Он ел жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса. Малаша сидела напротив и молчала.
— Спасибо, — сказал он, когда миска опустела.
— На здоровье, — ответила она. — Теперь давай договоримся.
Андрей поднял голову. Пятно, в котором была Малаша, шевельнулось.
— Живешь у меня, пока не прозреешь, — заговорила она. — Еда, баня, травы — мои. Твоя работа — дрова, вода, крыша, за скотиной пригляд. И всё, что скажу. Справишься?
— Справлюсь.
— То-то. Я тут одна. Хозяйство мужицкой руки требует. А ты хоть и слепой, а руки есть. Значит, сгодишься. Как прозреешь — уйдешь. А нет — тоже, глядишь, приживешься. Вопросы есть?
— Есть, — сказал Андрей. — Ты чего одна-то? Мужик где?
Малаша помолчала. Потом ответила коротко:
— Не было мужика. И не надо. Я сама себе хозяйка.
Андрей кивнул. Больше не спрашивал.
Первые дни слились в один бесконечно долгий, пахнущий травами день.
Он просыпался — и слышал, как Малаша возится у печи. Выходил во двор — и садился на завалинку, слушал утренний лес. Потом она давала ему работу.
— Вон там поленница, — говорила она, беря его за руку и подводя к куче березовых чурбаков. — Коли. Только пальцы береги.
Он колол. Вслепую ставил чурбак, размахивался, бил. Сначала промахивался, топор уходил в землю, и Малаша смеялась. Потом приноровился слушать дерево. У каждого полена был свой голос. Сухое звенело, сырое гудело, трухлявое рассыпа́лось от одного удара.
Потом — вода. Он брал ведра и шёл по тропинке, которую запомнил ногами. Сорок шагов от крыльца, потом налево, потом ещё двадцать — и ручей. Вода в ручье была холодная, прозрачная, и когда он набирал ведра, то видел, как в пелене мелькают светлые блики — наверное, солнце играло на воде.
— Вкусная у тебя вода, — сказал он однажды, вернувшись.
— Не моя, — ответила Малаша. — Лесная. Лес поит.
Она сидела на крыльце и что-то плела — кажется, корзину. Андрей поставил ведра, присел рядом.
— Расскажи про себя, — попросил он.
— А чего рассказывать? — пожала она плечами. — Тут и родилась, тут и живу. Бабка травница была, меня научила. Мамка с отцом померли, когда мне год был. Бабка одна подняла. А как бабка померла, так я одна осталась.
— А в деревню не хочешь? К людям?
Малаша хмыкнула.
— К людям? А люди ко мне? Видел, как меня шарахаются? Ведьма, говорят. Лешему хвост кручу. Козу черную держу — а коза у меня, между прочим, белая. Просто чумазая.
Андрей улыбнулся впервые за долгое время.
— А домовой у тебя есть?
— Есть, — серьёзно ответила Малаша. — Дед Пихто. Вон, за печкой живет. Ты его не бойся, он добрый. По ночам, правда, любит по избе бродить, вещами греметь. Привыкай.
— А ты его видишь?
— Вижу. Иногда. Маленький такой, лохматый, вроде старичка. Сначала боялась, потом привыкла. Он хозяйственный. Скотину любит. Следит, чтобы всё ладно было.
Андрей помолчал. Потом спросил:
— А почему ты меня не боишься? Чужой мужик, солдат, мало ли что…
— А чего тебя бояться? — удивилась она. — Ты слепой. И добрый. Я слышу.
— Как слышишь?
— По голосу. И по рукам. Когда ты дрова колешь, ты с ними разговариваешь. Сам не замечаешь, а я слышу. Ты к дереву ласково, оно тебе и поддается. Злой человек так не умеет. Злой ломает.
Андрей задумался. Никто никогда не говорил с ним так. На фронте было просто: приказ — выполнил, враг — убил, свой — прикрой. А тут… тут надо было заново учиться быть человеком.
Бабье лето стояло на диво.
Дни были тёплые, прозрачные, с низким золотым солнцем и синими длинными тенями. По утрам на траве лежал иней, но к полудню он таял, и земля снова парила, дышала.
Малаша водила его в лес за травами.
— Это зверобой, — говорила она, пригибая его руку к какой-то траве. — Чувствуешь, какой горький? От ста ран помогает. А это мята. Понюхай. Холодит?
Андрей нюхал, мял в пальцах листья, запоминал запахи.
Лес для него теперь состоял из запахов и звуков. Вот пахнет прелью и грибами — значит, рядом гнилушка. Вот тонко звенит — это комары последние, осенние, злые. Вот тяжело ухнуло — с дерева свалилась шишка.
— А это полынь, — Малаша провела его ладонью по жестким, седым стеблям. — От тоски. И от порчи.
— От тоски? — переспросил Андрей. — А от военной тоски помогает?
Малаша остановилась. Он почувствовал, как она смотрит на него — внимательно, изучающе.
— А у тебя тоска? — спросила она тихо.
— Не знаю, — честно ответил он. — Не пойму. Снится по ночам всякое. Просыпаюсь — и кажется, что я всё ещё там. А здесь — тихо, хорошо, а внутри… не знаю. Как будто стекло какое-то. Отдельно я, отдельно всё.
— Это война, — сказала Малаша просто. — Она в тебе сидит. Её выгонять надо.
— Как?
— Паром. В бане. Завтра истоплю. Попаришься как следует, веничком похлещу. Может, и выйдет.
Она взяла его за руку — этот жест уже стал привычным — и повела дальше. Андрей шёл и думал, что впервые за много лет ему не хочется, чтобы этот день кончался.
Баня топилась по-черному.
Андрей сидел на чурбаке перед открытой дверью и ждал, когда Малаша скажет заходить. Изнутри валил дым, пахло березой и чем-то кислым — наверное, квасом, которым она поддавала на каменку.
— Залазь, — позвала она наконец.
Он разделся догола, нащупал дверь, шагнул в жар. Горячий воздух ударил в лицо, обжег легкие. Он сел на нижний полок — выше не решился.
Малаша вошла следом. Он услышал плеск воды — она плеснула на каменку. Пар взвился, стало нечем дышать.
— Ложись, — велела она.
Он лег на живот, прижался щекой к шершавым доскам. И вдруг почувствовал на спине веник.
Малаша хлестала его с какой-то яростной нежностью. Веник был горячий, распаренный, обжигал кожу, но боль была приятной, очищающей.
— Выходи, выходи, проклятая, — приговаривала она в такт ударам. — Выходи, лихоманка военная. Выходи, тоска солдатская. Выходи, выходи…
Андрей лежал и чувствовал, как по лицу текут слезы. Он не плакал — просто текло само. От жара, от боли, от её голоса. Или не от этого. Он не знал, от чего.
Потом она велела ему сесть. Села рядом — близко, почти вплотную. И вдруг прижалась лбом к его плечу.
— Тяжело тебе, — сказала она не спрашивая.
— Тяжело, — выдохнул он.
— Ничего. Пар выгонит. Я всех вылечила, кого бабка учила. И тебя вылечу.
Она сидела так долго. Андрей чувствовал её горячее плечо, её дыхание на своей коже, и внутри потихоньку отпускало. Стекло, о котором он говорил, начинало таять.
Продолжение следует ....