Лифт в их доме работал через раз. В этот раз — не работал. Павел взбесился и пошёл пешком на девятый этаж. Сумка с продуктами тянула плечо, ключи звенели в кармане, в голове был обычный пятничный вечер: ужин, телик, может, кино. Он преодолел уже пятый пролёт, когда услышал за спиной тяжелое дыхание.
— Молодой человек! Постойте, молодой человек!
Он обернулся. На лестничной площадке седьмого этажа стояла пожилая женщина, его соседка. Он знал её в лицо — сухонькая, всегда в платке, вечно таскает сумки с продуктами. Кажется, её звали Зинаидой Ивановной. Они никогда не разговаривали, только кивали при встрече.
Павел остановился, перехватил сумку поудобнее.
— Здравствуйте. Помочь?
Она подошла ближе, дышала тяжело, но в глазах у неё было что-то странное — не просьба о помощи, а другое. Решимость. И жалость. От этой жалости у Павла внутри что-то ёкнуло.
— Помочь? — переспросила она. — Тебе бы, сынок, помочь. Только не знаю, захочешь ли ты мою помощь.
Он смотрел на неё, не понимая.
— Вы о чём, Зинаида Ивановна?
Она оглянулась на лестницу, будто проверяя, нет ли кого, потом перевела взгляд на него. И в этом взгляде было столько боли, столько сочувствия, что Павлу стало не по себе.
— Я давно хотела сказать, — начала она тихо. — Всё не решалась. Думала, может, само рассосётся. Может, я ошибаюсь. Но не рассосалось. И не ошибаюсь я.
— Что случилось? — Павел поставил сумку на ступеньку. Сердце уже колотилось где-то в горле.
— Ты извини, что вмешиваюсь, — она вздохнула, поправила платок. — Я всё вижу. Каждую среду, когда ты на работе, к твоей жене приходит мужчина. Высокий, на чёрной машине. Остаётся часа на два. Я сначала думала, может, родственник, брат там или коллега. Но они… — она замолчала, подбирая слова.
— Что они? — выдохнул Павел.
— Они целуются у двери, — сказала она прямо. — Я в глазок видела. Не по-родственному. По-другому. Он её за талию берёт, она его за шею обнимает. И так каждый раз. Уже два месяца.
Мир вокруг Павла перестал существовать. Лестница поплыла, ступени закачались. Он схватился за перила, чтобы не упасть. В ушах зашумело.
— Два месяца? — переспросил он чужим голосом.
— Да, сынок. Я всё ждала, может, ты сам заметишь. Но ты, видно, доверяешь. Это хорошо. Но правду знать надо.
Он смотрел на неё и видел, что она не врёт. Зачем ей врать? Что она с этого имеет? Только совесть. И жалость к нему, дураку, который ходит на работу, а в это время…
— Спасибо, — сказал он автоматически. — Я… мне нужно идти.
Он подхватил сумку и пошёл вверх, перешагивая через ступеньку. Ноги не слушались. В голове была одна мысль: «Среда. Чёрная машина. Два часа». Он вспомнил. По средам у неё якобы «рабочие созвоня». Она была уставшая, говорила: «Эта работа меня доконает». А она не работала. Она была с ним. Два часа. Каждую среду. Два месяца.
Он открыл дверь, бросил сумку в прихожей. Прошёл в гостиную, сел на диван. В квартире пахло ею, их жизнью, уютом. Всё было на своих местах. Но теперь каждый предмет казался чужим, декорацией в спектакле, где он играл роль доверчивого мужа.
Она должна была прийти с минуты на минуту. Павел сидел и смотрел на часы. Секундная стрелка дёргалась, отмеряя время, которое он никогда не вернёт. Два месяца. Восемь сред. Шестнадцать часов её жизни, принадлежавших другому. Шестнадцать часов, когда он верил, что она на работе.
Щёлкнул замок. Дверь открылась.
— Паш, ты дома? — её голос, такой родной, такой привычный. — Устала жутко, это совещание…
Она вошла в гостиную, сбрасывая пальто на ходу. Увидела его, сидящего в темноте (он не включал свет), и замерла.
— Ты чего сидишь? Случилось что?
Он поднял на неё глаза. Смотрел долго, изучая каждую чёрточку. Её лицо, её губы, которыми она целовала другого у двери. Её руки, которые обнимали его за шею. Её глаза, которые смотрели на него сейчас с привычной, наигранной заботой.
— Как совещание? — спросил он. Голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным.
— Нормально, — она нахмурилась, почувствовав неладное. — Ты чего?
— Вкусно покормили?
— Что? — она непонимающе моргнула. — Паш, ты о чём?
— Я спрашиваю, вкусно ли вас кормят на ваших совещаниях? Или вы по ресторанам ходите?
Она побледнела. Он видел, как кровь отлила от её лица. Но она ещё держалась, пыталась улыбнуться.
— Ты странный какой-то. Устал, наверное. Давай я ужин разогрею…
— Не надо, — перебил он. — Я не голоден. А вот ты, наверное, да? После двух часов со своим… как его зовут? Я не знаю имени. Но машина у него чёрная. И приезжает он по средам. Ровно на два часа. Вы целуетесь у двери. Я всё знаю.
Она замерла. Лицо её стало серым, почти прозрачным. Губы задрожали.
— Откуда… — прошептала она.
— Соседка, — сказал он. — Зинаида Ивановна. Она всё видит. В глазок. Два месяца. Каждую среду. А я, дурак, верил в твои созвоны.
Она молчала. Стояла посреди комнаты, сжимая в руках пальто, и молчала. Это молчание было страшнее любых оправданий. Оно означало признание.
— Кто он? — спросил Павел. Всё ещё спокойно.
— Это… это неважно, — выдавила она.
— Неважно? — он встал. Внутри наконец начало закипать, подниматься что-то горячее, разрушительное. — Ты два месяца трахалась с каким-то мужиком в нашей квартире, пока я на работе, и говоришь, что это неважно?
— Он не был здесь! — выкрикнула она. — Мы… мы в машине…
— В машине? — Павел засмеялся. Сухо, беззвучно. — Ещё лучше. Ты с ним в машине, а мне говоришь про созвоны. Но целуетесь вы у двери? Это как?
Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Паш, прости… я не знаю, как это вышло… Это было… это случайно…
— Случайно, — повторил он. — Два месяца случайностей. Восемь сред случайностей. Шестнадцать часов случайностей. Ты вообще слышишь, что говоришь?
Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом была ночь, огни города, чужие жизни. А его жизнь только что разбилась вдребезги.
— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, не оборачиваясь. — Не то, что ты мне изменила. А то, что я узнал об этом от чужой старухи. Которая пожалела меня, потому что я хожу счастливый и ничего не вижу. Она постеснялась молчать. А ты — нет.
— Паша…
— Не называй меня так, — перебил он. — Ты потеряла это право.
Он повернулся к ней. На его лице не было слёз. Был холод, ледяное спокойствие, за которым бушевала буря, но она была глубоко, невидимо.
— Собирай вещи, — сказал он. — Сегодня же. Я не хочу, чтобы ты ночевала здесь.
— Куда я пойду? — выдохнула она.
— К нему. К своему… на чёрной машине. У него, надеюсь, есть квартира. Или хотя бы машина. Переночуешь там.
— Паш, пожалуйста, давай поговорим…
— Мы поговорили, — отрезал он. — Ты всё сказала своим молчанием. А я всё сказал. Собирай вещи. Я даю тебе час.
Он прошёл мимо неё в спальню, открыл шкаф, достал с антресолей чемодан. Поставил на пол.
— Вот. Бери. Не стесняйся.
Она стояла в дверях, смотрела на него, и по её лицу текли слёзы. Он не чувствовал к ней жалости. Только пустоту.
Он вышел из спальни, прошёл на кухню, сел за стол. Слышал, как она ходит по комнате, как открываются ящики, как тихо всхлипывает. Эти звуки были чужими, далёкими, будто из другой квартиры.
Через час она вышла в прихожую с чемоданом. В пальто, с опухшим лицом, без косметики. Чужая женщина, которую он когда-то любил.
— Ключи оставь на тумбочке, — сказал он, не выходя из кухни.
Она положила ключи. Помедлила у двери.
— Паш… я люблю тебя. Это правда.
Он не ответил. Слышал, как открылась дверь, как щёлкнул замок, как затихли шаги в лифте.
Осталась тишина. Огромная, гулкая, заполнившая всю квартиру. Он сидел на кухне, смотрел на пустой стол и думал о Зинаиде Ивановне. О том, что она, наверное, сейчас смотрит в глазок и видит, как его жена уходит с чемоданом. И чувствует удовлетворение от того, что сделала правильно.
А он? Он чувствовал только одно: его жизнь кончилась. Та, прежняя, счастливая, доверчивая. Теперь будет другая. С этой пустотой, с этим знанием, с этой средой, которая навсегда станет для него днём предательства.
Он подошёл к окну, посмотрел вниз. Во дворе зажглись фары чёрной машины. Она села в неё. Машина уехала.
Павел закрыл штору. Лёг на диван, не раздеваясь. И долго смотрел в потолок, слушая, как тикают часы. Каждую секунду он проживал заново: её молчание, её слёзы, её уход. И слова соседки: «Я всё вижу. Каждую среду».
Теперь он тоже всё видел. Но было поздно.
Если эта история задела вас за живое, поддержите канал лайком — ваша активность помогает понять, что мы говорим о важном. Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение: в следующих статьях разберем, как психологи советуют справляться с подобным крахом доверия и можно ли вообще простить такое.
А теперь вопрос к вам, друзья: Как вы считаете, права ли была соседка, вмешавшись в чужую семью, или правда иногда страшнее «счастливого неведения»? Делитесь мнением в комментариях — будет честно и интересно обсудить.