Осень в тот год пришла рано и тихо.
В конце августа уже полетела паутина — долгая, липкая, она оседала на стерню, на ещё зелёную отаву, на почерневшие крыши деревенских бань. Старики говорили: «Бабье лето будет долгим, к сухой осени». Бабы сушили яблоки на печах, резали впрок капусту, и воздух в деревнях стоял такой густой и сытный, что кружилась голова.
Андрей не видел ни паутины, ни яблок, ни бабьего лета.
Он видел только мутное, пульсирующее пятно там, где должен был быть свет. Иногда пятно становилось темнее — значит, ночь. Иногда светлело до рези в глазах — значит, день. Между этими состояниями была сплошная серая пелена, в которой двигались размытые тени.
Он сидел на крыльце правления колхоза уже третий час. Ждал, когда председатель освободится и решит его судьбу. В кармане гимнастерки лежала бумажка — справка о демобилизации по ранению. Тяжелая контузия, потеря зрения временная, рекомендовано амбулаторное лечение. Временная, бляха-муха. Две недели уже прошло, а мир так и не желал обретать четкость.
— Эй, служивый, — окликнул его чей-то голос. — Чего сидишь, как сыч? Иди вон к речке, умойся. Может, прояснится.
Андрей повернул голову на голос. Тень приблизилась. От тени пахло махоркой, потом и землей.
— Председателя жду, — сказал Андрей.
— А-а, Фрола Ильича, — протянула тень. — Так он у себя. Заходи.
Андрей поднялся, нащупывая дорогу палкой. Ступенька, еще одна, косяк двери. В нос ударил запах бумаги, чернил, подгоревшей каши и мышей. Председательский кабинет.
— Садись, Андрей Игнатьич, — услышал он густой, прокуренный голос Фрола Ильича. — Слышал про тебя. Слышал.
Андрей сел на табурет, положил палку на колени.
— Направление дайте в больницу, в район, — сказал он без предисловий. — Или хоть в фельдшерский пункт.
Председатель тяжело вздохнул. Зашуршала бумага — видимо, крутил в руках какую-то ведомость.
— В район, говоришь? А пешком пойдешь? Лошадей нет, все на вывозке леса. А если и дам подводу, то кого в больнице найдешь? Там сейчас одни бабы да сопливые парнишки. Врача в райцентр вызвали, на совещание. На две недели. А может, и на месяц.
— А фельдшер?
— Фельдшер наш, Лукерья Степановна, померла с месяц назад. Царствие ей небесное. Нового не прислали. — Председатель помолчал. — Ты, это… не матерись только раньше времени.
Андрей сжал челюсти. Хотелось врезать кулаком по столу, но он сдержался. Бесполезно.
— Что делать-то мне? — спросил он глухо.
— Есть одна… — председатель замялся, подбирая слово. — Баба одна. На хуторе живет. Маланьей звать. Бабка её, покойница, знатная травница была. От всех хворей лечила. И внучку научила. Может, и тебе поможет.
— Баба-яга, что ли? — усмехнулся Андрей.
— Не смейся, служивый, — осадил его председатель. — Ты её не видел. И она тебя, почитай, тоже не увидит. Ну, не в этом суть. Короче, иди к ней. Хутор её за Совиным логом, сразу за оврагом тропа в гору уйдет. По ней версты три. Там и найдешь. Скажешь — Фрол Ильич велел принять.
— А если не примет?
— Примет. Она мужиков не боится. Да и помощь ей нужна. Одна ведь живет, хозяйство, небось, разваливается. А ты парень здоровый, хоть и слепой. Руки-ноги целы?
— Целы.
— Ну вот. Иди. Прозреешь — спасибо скажешь. А нет — хоть дров ей наколешь за хлеб и угол.
Андрей встал. Вставать не хотелось. Хотелось лечь и не двигаться. Но сидеть на председательском крыльце до зимы тоже не выход.
— Дорогу найду? — спросил он.
— Люди выведут. Ты до околицы дойди, там спроси любого пацана. Они каждую тропку знают. И эту тоже. Её, Маланьину тропу, шибко знают. Бояться ходить, но знают.
— Чего боятся? — насторожился Андрей.
Председатель крякнул, завозился на стуле.
— Да бабьи сказки. Языками треплют. Ведьмой, вишь, её считают. А ты не слушай. Ты иди. Слепому чего бояться? Он и ведьму не увидит.
Андрей хмыкнул. Логика была железная.
Околицу он нашел по запаху. Деревня кончилась, и вместо запаха навоза, свежего сена и печного дыма потянуло сыростью, прелой листвой и хвоей. Где-то далеко, кажется, за рекой, мычала корова, и этот звук был таким мирным, таким невоенным, что у Андрея на миг защипало в глазах.
На краю деревни его окликнул мальчишеский голос:
— Дядь, а дядь! Вы к Маланье, что ли?
Андрей остановился. Тень подбежала ближе. Пахло от тени рыбой и тиной — видимо, с речки.
— К ней, — сказал Андрей. — Проведешь?
— Проведу, — легко согласился пацан. — А вы её не боитесь?
— А чего её бояться?
— Ну… — пацан замялся. — Она ведьма. Ей леший помогает. У неё коза черная есть. И домовой в доме живет. Бабка моя сказывала, её бабка самого водяного лечила, когда тот простудился.
— Водяного? — переспросил Андрей, чувствуя, как от этой нелепицы немного отпускает тяжесть внутри. — Это как это — водяной простудился?
— А кто ж его знает, — доверительно сообщил пацан. — Может, в проруби долго сидел. В общем, страшно там. Но я проведу. Мне до оврага только. Дальше сами. Мне мамка не велит к хутору подходить.
— Боится?
— А то! У Маланьи этой глаз дурной. Глянет — и корова перестанет доиться. Или ребенок захворает.
— А ты её видел? Глаз этот?
— Ну… не, — стушевался пацан. — Так бабка говорила. Пойдемте, дядь. А то темнеет скоро.
Они пошли. Андрей — осторожно, нащупывая палкой тропу. Пацан — вприпрыжку, то и дело отбегая и возвращаясь, как щенок.
— Дядь, а вы на войне были? Страшно?
— Было дело, — коротко ответил Андрей.
— А финнов били? Говорят, они в белых халатах по лесу ходят, как призраки. Их и не видать совсем.
— Не в халатах, — сказал Андрей. — В маскхалатах. И не призраки они. Обычные люди. Только воюют хорошо.
— А вы их убили? Много?
Андрей остановился. Вопрос повис в воздухе, как комар перед лицом.
— Слушай, парень, — сказал он медленно. — Ты вот рыбу ловишь?
— Ага, — настороженно ответил пацан.
— Много поймал за лето?
— Ну… много. Не считал.
— А я считал. Я на войне людей считал. И хватит об этом. Понял?
Пацан притих. Некоторое время шли молча. Лес гудел. Ветер раскачивал верхушки сосен, и этот гул был похож на далекий, затихающий бой. Андрей невольно вжимал голову в плечи — старый окопный рефлекс. Снаряд летит — слышно. А ветер — просто шум. Но тело помнило.
— Дядь, а вот и овраг, — сказал пацан, останавливаясь. — Дальше тропа в гору пойдет. По ней прямо и прямо. Как хутор увидите, так и пришли. Ну, не увидите… В общем, упретесь в изгороду. Там она.
— Спасибо, — кивнул Андрей. — Как звать-то?
— Минька.
— Бывай, Минька.
— Вы это… дядь… — пацан замялся. — Вы там аккуратней. Если она вам зелье какое даст — не пейте. А то в лягушку обратитесь.
Андрей усмехнулся в темноту:
— Обращусь — квакать научу. Беги давай.
Минька убежал. Слышно было, как хрустят ветки под его босыми пятками, как удалятся и стихают. И снова остался только лес и нарастающая темень.
Тропа в гору оказалась глинистой, скользкой. Андрей несколько раз оступался, хватался руками за кусты, обдирал ладони, но упрямо лез наверх. Палка то и дело проваливалась в какие-то ямы — то ли кротовые норы, то ли корни.
Он вспоминал финскую войну. Лес там был другой — чужой, злой, насквозь простреливаемый. Здесь лес дышал спокойно, по-хозяйски. Где-то ухал филин, и этот звук не пугал, а успокаивал. Филин — это мирное. На фронте филинов не было. Там птицы замолкали задолго до боя.
На середине подъема он остановился передохнуть. Прислонился спиной к сосне, задрал голову. Вверху, сквозь пелену, он различал какое-то движение — наверное, ветки качались. Или облака. Или просто рябило в глазах.
Захотелось курить. Он сунул руку в карман гимнастерки, нащупал кисет. Пальцы дрожали — от усталости, от голода, от всего сразу. Свернул цигарку, чиркнул спичкой. Огонь на секунду выхватил из темноты его собственные руки — грязные, в ссадинах, с въевшейся в складки кожи землей.
Затянулся. Махорка обожгла горло, но это было привычно и даже приятно.
«Дурак ты, Андрей, — сказал он себе. — Идешь к бабе-яге в гости. В тридцать втором году вон тоже к бабке ходили, к знахарке. А она, оказалось, антисоветчица, и чуть не посадили всех, кто к ней ходил».
Но тридцать второй год был давно. И та бабка лечила от лихорадки, а не от слепоты.
Он выбросил окурок, растер его подошвой сапога и пошел дальше.
Лес кончился внезапно. Просто в какой-то момент перестали хлестать по лицу ветки, под ногами вместо глины оказалась примятая трава, и запахло дымом. Жилым, печным, уютным дымом.
Андрей остановился на краю поляны. Палкой нащупал жердь изгороди. Значит, пришел.
Он постоял, вслушиваясь. Тишина была странная. Не лесная — лес всегда шумит. А тут было тихо, как в комнате. Даже ветер, кажется, обходил это место стороной.
И вдруг — голос.
Совсем рядом. Тихий, спокойный, чуть хрипловатый.
— Заходи, чего встал?
Андрей вздрогнул. Резко повернул голову на звук. Никого не увидел, конечно. Только светлое пятно — там, где, судя по голосу, должен стоять человек.
— Я… — начал он и понял, что голос сел. Откашлялся. — Я от Фрола Ильича. Председателя.
— Знаю, — так же спокойно ответил голос. — Он вчерась прибегал, предупреждал. Гостя, говорит, пришлю. Слепого. Ты, что ли?
— Я, — подтвердил Андрей. — Андрей.
— А я Маланья, — сказал голос. — Малаша.
Тишина повисла снова. Андрей стоял, не зная, что делать дальше. Входить? Ждать приглашения? Уходить?
— Долго стоять будешь? — спросила Малаша. — Иди на голос. Не бойся, не укушу. Хотя председатель, небось, наговорил с три короба? Что я ведьма и с лешим в карты играю?
— Не говорил, — соврал Андрей и двинулся вперед, на звук.
Прошел шагов десять — и уперся во что-то мягкое. Запахло травами, теплом и, кажется, хлебом.
— Сто-ой, — протянула Малаша и рассмеялась. — Куда прёшь? Я тебе не калитка. Вот завалинка, садись.
Она взяла его за руку. Пальцы у неё были сухие, горячие, сильные. Направила, усадила на что-то деревянное, тёплое от дневного солнца.
— Сиди, — велела она. — Сейчас ужин соображу. Или ты сытый?
— Не ел сегодня, — признался Андрей.
— То-то я слышу, как кишки играют. Ладно, накормлю. А завтра с утра — в баню. И лечиться начнем.
Она отошла. Андрей слышал её шаги — легкие, почти не касающиеся земли. Потом скрип двери, звук ведра, звяканье заслонки.
Он сидел на завалинке, вдыхал незнакомые запахи и чувствовал, как потихоньку отпускает то чудовищное напряжение, которое он таскал в себе все эти месяцы. Отпускает нехотя, по миллиметру, но отпускает.
Где-то внутри избы запели — тонко, по-комариному. Малаша возилась у печи и напевала без слов. Длинную, тягучую мелодию, похожую то ли на плач, то ли на заклинание.
Андрей закрыл глаза. Сквозь веки пробивался красноватый свет — садилось солнце. Или, может, просто к
азалось.
Впервые за долгое время ему не хотелось никуда идти.
Продолжение следует ....