Тося низко опустила голову, пряча лицо от Витиной матери. Стыд смешивался с обидой и горечью.
«Не пара ты ему... нагуляла пузо... позор...» - в висках, не переставая, пульсировали её слова.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aZyJHlyVY149mn47
Каждое слово было пропитано такой злобой, такой непреклонной уверенностью в своей правоте, что у Тоси не оставалось сил защищаться. Она чувствовала себя маленькой, грязной, ничтожной.
Валера, когда уезжал на БАМ, смотрел на Тосю с равнодушием. Родители, узнав о беременности, — с укором. А Варвара смотрела с таким отвращением, будто Тося была заражена ужасной болезнью, которую можно только калёным железом выжечь.
— Я… я не хочу ссорить вас с сыном… — прошептала Тося, не выдержав взгляда Варвары.
— Вот и отгони его от себя! Нечего пользоваться моим сыном! Он же для тебя всего лишь спаситель, жилетка, в которую можно поплакаться! А любви-то нет! Ты сама сказала — любишь как друга! Так какое ж это счастье, а? Какое?
Тося закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Наденька внутри неё завозилась, будто требуя: «Мам, не плачь, не слушай её!»
— Перестаньте, — еле слышно выдохнула Тося. — Уйдите.
— Уйду, когда пообещаешь, что отпустишь Витю. Что не станешь ломать ему жизнь, — не отступала Варвара.
— Я… я не могу… — Тося подняла на неё заплаканные глаза. — Я не могу ему приказывать. Он взрослый человек. Если Витя сам решит, что я ему не нужна – так тому и быть. Я приму всё. Но гнать его я не могу, не имею права. Это будет жестоко по отношению к Вите. Витя столько добра для меня сделал, у меня язык не повернётся сказать ему: «Уходи и больше здесь не появляйся!» Я не смогу указать ему на дверь. Нет-нет, это неправильно!
— Ах, неправильно? — Варвара всплеснула руками. — А замуж за него идти — правильно? Чужого ребёнка ему на шею вешать — правильно? Да ты посмотри на себя! Ты же его погубишь, в грязь вместе с собой втопчешь! Раньше ты гордостью нашего села была, а теперь позором стала! Тебя только ленивый в селе не обсуждает. А Вите в нашем селе жить, с людьми встречаться! У людей, знаешь ли, память долгая, они не забывают! Будут ему всю жизнь в глаза тыкать: «Твоя жена — гулящая, ребёнка невесть от кого нагуляла, а ты взял, да подобрал такую бабу!» Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы мой сыночек, добрый, работящий, непьющий, каждый день это слышал?
Тося замерла. Эту мысль она как-то упускала. Она думала о своей боли, о своём одиночестве, о своём ребёнке. А о том, что будет с Витей, если они поженятся и станут жить в Подгорном, — не думала. Вернее, отгоняла эту мысль, как слишком страшную.
— Я не хочу, чтобы его позорили, — едва слышно произнесла она. – Витя порядочный, скромный, ему будет тяжело переносить колкие слова в свой адрес.
— Вот! — Варвара ткнула пальцем в её сторону. — Умная мысль, хоть и поздно пришла. А ещё подумай вот о чём. Витька на курсы уехал. Его повышение ждёт, в район могут перевести. А ты? Ты с дитём, без образования, без специальности. Потянешь ли ты Витю вверх или камнем на дно утянешь? Он там, в городе, с людьми общаться будет, себя показывать. А ты кого из себя представляешь? Деревенскую глупышку, которой в Москве попользовались и бросили? Думаешь, начальники уважать Витю будут, узнав, что его жена — баба с подмоченной репутацией?
— Если мы в райцентр уедем, там никто знать не будет, что ребёнок – не Витин, - робко пыталась возразить Тося.
— Ох, милая, я прямо удивляюсь: как ты школу с золотой медалью окончила, как в московский институт поступила? Мозги-то у тебя совсем не варят! Как же никто знать не будет, что ребёнок не Витин, если твоё дитя вне брака родится? Тебе же рожать вот-вот, ты забыла? Всё, милая, ты теперь – мать-одиночка, опоздала ты с замужеством. И слава Богу! Нет, я, конечно, желаю тебе выйти замуж, одной с ребёнком очень тяжело, по себе знаю. Выходи за кого вздумаешь, за любого, кроме моего сына!
Каждое слово било наотмашь. Тося чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она думала только о том, как выжить самой, как родить здоровую девочку, как не сойти с ума от одиночества и тоски. А Витя… Витя был светом в этом мраке. И вот сейчас этот свет пытались погасить, объясняя ей, что она сама же его и потушит, если приблизится.
— Что же мне делать? — прошептала Тося, глядя куда-то сквозь Варвару. — Я не знаю, что делать.
— Я тебе сказала, — жёстко ответила Варвара. — Отпусти его. Скажи, чтобы не приезжал больше. Что ты не хочешь его видеть. Что он тебе не нужен. Скажи ему эти слова! А там — видно будет. Он переживёт со временем, другую встретит. Ты главное — не держи, не подавай ему надежд.
— А если… если он не переживёт? — Тося подняла на неё глаза, полные слёз. — Если ему плохо будет?
— Переживёт, — отрезала Варвара. — Мужики — они крепче баб. И потом — я рядом с ним буду. Я поддержу. А ты ему только боль причинишь, если решишь рядом с ним быть. Нет у Витьки рядом с тобой будущего! Я, как мать, чувствую это!
В коридоре послышался шум. Иван кашлянул, потом громко сказал, обращаясь к кому-то:
— А, Глафира, вернулась? Ну как, договорилась с соседом?
Варвара дёрнулась, быстро отошла от Тоси, поправила халат.
— Я сказала всё, что хотела, — бросила она напоследок. — Думай… И Глафире не вздумай рассказать о нашем разговоре!
И вышла, оставив Тосю одну.
Тося сидела на кровати, не в силах пошевелиться. На улице было пасмурно, свинцовые облака низко нависали над землёй. Несмотря на полдень, в комнате было темно. Наденька заворочалась, толкнулась под рёбра, и от этого толчка Тосю прорвало.
Она упала лицом в подушку и зарыдала, зажимая рот рукой, чтобы не услышали. Рыдания душили её, выворачивали наизнанку, оставляя внутри пустоту и холод. Всё, что она строила в своих мечтах — их с Витей тихое счастье, его голос, шепчущий ласковые слова, его защита, его надёжность, — всё это рассыпалось в прах. Оказывается, её счастье станет для него несчастьем и позором. Её благодарность — его крестом.
— Что же мне делать, о, небеса? — шептала она в подушку. — Научите, подскажите, что делать?
Но свинцовые небеса молчали. Только ветер выл за окном, да Наденька ворочалась внутри, требуя покоя и тишины.
Варвара вышла в кухню с совершенно невозмутимым видом, будто и не было никакого разговора. Глафира стояла у порога, стряхивая снег с платка, и подозрительно косилась на неё.
— Ну что, Варвара, выспалась? — спросила она с плохо скрываемым сарказмом.
— Ох, Глафира, спасибо тебе за приют, — Варвара сладко потянулась, зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Поспала я, отдохнула. А Тося где? Что-то не видно её, не слышно, неужто по такой погоде на прогулку ушла?
— Тоська в комнате у себя отдыхает, будто ты не знаешь, — отрезала Глафира. — И хорошо бы ей дать отдохнуть, а не дёргать по пустякам.
— Конечно, конечно, — закивала Варвара. — Мы, пожалуй, и поедем сейчас, зря только приезжали. Как там наши валенки? Просохли?
Варвара взяла в руки валенки, основательно их помяла и заключила: «И твои, Вань, и мои – полностью сухие, можем ехать».
Иван, который всё это время переминался с ноги на ногу, чувствуя себя невольным сообщником в нехороших делах, обрадовался возможности уйти.
— Иван, я по поводу сена договорилась, - сказала Глафира, - накормит сосед твоего Бурого, но… но не бесплатно.
— Я заплачу! – подскочила Варвара. – Сколько нужно?
Глафира назвала сумму. Варвара была явно недовольна, но молча отдала деньги, достав их из кармана тулупа.
— Иван, бери Бурого, иди вниз, к выезду из села, увидишь дом с зелёными ставнями – он у нас один такой во всей деревне – кликнешь хозяина, скажешь, что от Глафиры. Пётр накормит твоего Бурого прямо там, в своём дворе.
— Спасибо, Глафира! — быстро сказал Иван и выскочил в сени, натягивая на ходу сухие валенки.
Глафира проводила его взглядом, потом перевела глаза на Варвару.
— Ты с Тосей не разговаривала? — спросила она прямо.
— Нет, что ты, — Варвара улыбнулась самой невинной улыбкой. — Я же спала, ты сама видела. А когда встала — сразу на кухню вышла. Ну, ты же видела, я совсем сонная ещё была…
Глафира смотрела на неё, буравя взглядом. Варвара выдержала этот взгляд с удивительным спокойствием. В конце концов, Глафира махнула рукой:
— Ладно, собирайтесь. Иди, переодевайся в свои штаны, затаскала ты мой халат. Обед не стану предлагать, в путь вам пора. Дорога дальняя, да и погода опять портится. Ты на небо-то глянь…
— Спасибо, Глафира, что не дала замёрзнуть, - голос Варвары звучал сладко и лился, как мёд. – Спасибо, что чаем напоила с угощеньями. И Тосе передай спасибо. А я, конечно, большую глупость сотворила, что решила сюда приехать. Признаю свою ошибку… Но ты меня пойми: я о сыне своём пекусь. Кто, как не мать, за сыночка своего постоит?
— Ты забываешь, Варвара, что сыночек твой не школьник уже, а взрослый мужик! – резко ответила Глафира. – Сам за себя стоять должен, сам волен решения принимать.
— Ох, Глафира, - покачала головой гостья. – Сразу видно, что нет у тебя детей, а если были бы, ты бы по-другому говорила!
Напоминание о бездетности больно задело Глафиру. Варвара попала в больное место, но Глафира лишь крепче сжала губы, не позволяя себе раскисать при этой женщине.
Варвара тем временем скрылась в комнате Глафиры, чтобы переодеться. Глафира же, оставшись одна в кухне, подошла к двери в Тосину комнату. Прислушалась. Тишина. Такая плотная, ватная тишина, которая бывает только там, где кто-то либо спит, либо очень старается не издавать ни звука. Сердце Глафиры сжалось от нехорошего предчувствия. Она уже хотела войти, но в сенях чем-то загромыхал вернувшийся Иван.
— Эй, хозяйка! — крикнул он. — Накормили мы коня, запряг я своего Бурого в сани. Ты поторопи Варвару, скажи, что мы можем ехать… И спасибо тебе!
— На здоровье, — крикнула в ответ Глафира. – Варвара сейчас выйдет.
Варвара выпорхнула из комнаты через минуту, одетая и замотанная платком. Она деловито прошла к печи, схватила свои валенки и, не глядя на Глафиру, направилась в сени.
— Прощай, Глафира! — крикнула она уже из сеней.
— Прощай, — ответила та.
«Надеюсь, и правда «прощай». Неприятная ты баба, Варвара, скользкая, вьёшься, как уж. Веры тебе нету», - подумала Глафира.
Сани тронулись, проваливаясь в рыхлый снег. Варвара оглянулась на избу, на заиндевевшие окна, за одним из которых, она знала, сидит сейчас Тося и плачет. Чувство удовлетворения мешалось в ней с каким-то неприятным холодком, будто она сделала что-то непоправимое. Но она тут же отогнала это чувство.
«Я права, — сказала она себе. — Я права. Я мать, я должна защищать своего ребёнка. А она... она переживёт. Не сахарная».
И сани поползли прочь от Заречья, увозя её назад, в Подгорное, оставляя Тосю наедине с её горем.
Когда скрип саней стих за окном, Глафира медленно подошла к Тосиной двери и тихо открыла её.
— Тось? — шёпотом позвала она. — Спишь?
Тишина. Глафира чувствовала, что Тося не спит, вошла в комнату. В комнате царил серый полумрак. Тося лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене.
— Тось, не притворяйся, - уверенным голосом сказала тётка. – Знаю же, что не спишь.
Тося повернулась. Глаза её были сухими, но такими пустыми и потерянными, что Глафира похолодела.
— Тосенька... — Глафира кинулась к ней, присела рядом на краешек кровати, заглядывая в лицо. — Что она тебе сказала? Говори всё, не молчи! Я же вижу, что эта змея побывала в твоей комнате! Вижу, что разговор у вас был!
Тося медленно перевела на тётку взгляд. Губы её дрогнули, но она не заплакала. Слёзы застыли где-то в горле.
— Она сказала, что я сломаю Вите жизнь, — голос Тоси звучал глухо, безжизненно. — Что его будут травить в селе за то, что взял меня, брошенку, в жёны. Сказала, что я пользуюсь им.
— Ах, ты ж... — Глафира стиснула кулаки, но сдержала крепкое словцо, посерев лицом. — Ах, ты ж ведьма! Да как у неё язык повернулся говорить тебе такие слова? У самой-то рыльце в пушку, небось, не без греха жизнь прожила! Ты не слушай её, Тосенька. Злая она баба, только о себе думает, а о других – нет.
— Она, наверное, права, тётя Глаша, — Тося покачала головой. — Всё, что она сказала — правда. Я ведь и правда не люблю Витю той любовью, которой надо. А он... он заслуживает всего самого лучшего. Самой лучшей жены, чистой, без позора. А я...
— Цыц! — оборвала её Глафира. — Молчи! Не смей даже думать так! Каждая женщина заслуживает счастья, и ты в первую очередь! Если ты чувствуешь, что будешь счастлива с Витей – борись за него, не отступайся, а слова его мамки выброси навсегда из головы!
— Но село... люди... — Тося прижала ладони к лицу. — Нам же жить там.
— Село? Люди? А кто им дал право чужую жизнь обсуждать? Пусть лучше за своей жизнью смотрят, — Глафира встала, прошлась по комнате. — Слушай меня, деточка. Я много прожила, много видела. Люди всегда будут судачить. Всегда. На то им языки и даны. Важно не то, что они говорят, а то, что у вас внутри. Если Витька мужик — а он мужик, я вижу, — он за тебя и за дитё любому глотку перегрызёт. И уважать его за это будут, а не презирать. Потому что мужик, который свою жену в защиту взял — он в настоящей цене у людей. А кто языком чешет — те пустое место.
Тося слушала, но в её глазах не зажигалось ответного огня. Слова Варвары въелись глубоко, как ржавчина.
— Тётя Варя ещё про работу Витину говорила… — прошептала она. — Говорила, что не видать ему повышения, что в район не возьмут его из-за того… из-за того, что жена... такая.
— Глупости! — отрезала Глафира, хотя в глубине души понимала, что доля правды в словах Варвары была. — Для начальства главное — чтобы человек работал хорошо, а не то, кто его жена. Да и кто будет копаться в Витькиных делах семейных?
Они помолчали. За окном совсем посерело, воющий ветер бросал в стекло пригоршни сухого снега.
— Знаешь что, — решительно сказала Глафира. — Хватит тут сидеть и голову всякими глупостями забивать.
— Это не глупости! – подскочила Тося и вспыхнула краской с ног до головы.
— Ох, что же я наделала? – закрыла лицо руками тётка. – Это я виновата. Как же я могла так опрометчиво из дома уйти и оставить тебя один на один с этой змеюкой? Прости меня, Тося. Провела Варвара меня, как глупую девчонку. Я-то думала, что спит она, вот и ушла. А Варвара, оказывается, просто притворялась спящей…
— Вы ни в чём не виноваты, тётя Глаша!
— Да как же не виновата, Тосенька? Как не виновата, если позволила так легко обвести себя вокруг пальца? Ну, и хитра эта Варвара! Вот бы мне с ней свидеться разок – я бы ей всё сказала, что о ней думаю!
— Витя совсем не такой, как его мать, - всхлипнула Тося.
— Да, Витька – настоящее золото… Ладно, Тося, не стоит унывать. Пойдём обедать, тебе есть надо, сил набираться. А Витька... Витька приедет, и сама с ним решишь, как быть дальше. Без чужих подсказок. Поняла?
Тося послушно кивнула, но Глафира видела: согласие это было лишь для того, чтобы её не расстраивать. В душе у Тоси поселился холодный, липкий страх. Страх за Витю, за его будущее, за то, что она, сама того не желая, станет для него обузой и причиной несчастий.
Время обеда тянулось медленно. Они сидели за столом, но разговор не клеился. Тося почти не притронулась к еде, всё смотрела в одну точку на скатерти. Глафира рассказывала что-то о своих делах, о соседях, но Тосин взгляд оставался отсутствующим. Когда на часах пробило два, Тося, сославшись на недомогание, ушла в свою комнату.
Тося легла на кровать, но не спала. Лежала в полумраке комнаты, поглаживая живот, и думала. Мысли, как рой злых ос, кружились в голове. Варвара была права. Она, Тося, повела себя эгоистично. Она уцепилась за Витю, как утопающий за соломинку, и не думала, выдержит ли эта соломинка её вес. А ведь он молодой, хороший, добрый. Он достоин чистой, светлой любви, а не только благодарности, которую она могла ему предложить. И ребёнок... Сможет ли Витя полюбить чужого ребёнка, как своего? Или со временем Наденька станет для него напоминанием о его ошибке?