Не родись красивой 120
Ольга стояла на пороге и смотрела на них — на этих девчонок, которые вместо игр стирали пелёнки и нянчили младенцев.
Она пришла домой совершенно без сил. Дорога обратно показалась ей длиннее, чем утром: город выжал из неё всё до последней капли. К тому же, Ольга сильно замерзла и хотела есть.
В избе было темно и тепло. Баба Арина не стала расспрашивать сразу. Только велела садиться ближе к печи, и достала горячую варёную картошку. Пар от неё поднимался густой, вкусный.
— Садись, ешь, — сказала она просто и с любопытством добавила: — Целый день тебя не было. Я уж думала, случилось чего. Ну что, нашла ты своего Петеньку?
Ольга опустилась на лавку, словно ноги у неё подломились, и только тогда подняла глаза.
— Нашла, — выдохнула она.
Отогревшись и придя в себя, Ольга стала рассказывать бабке Арине о том, что в дальнем детдоме нашла мальчика. Говорила тихо, без лишних слов — не потому, что скрывала, а потому что сил на многословие не осталось. Рассказывала, как его вынесли из-под одеяла, как он лежал — лёгкий, как перышко, как причмокивал, как засыпал у неё на руках. Как был весь в болячках и корке, будто дорога на нём отпечаталась не в памяти, а на коже. И как там, в детдоме, нет никакой мази, нет лекарства — только тёплая вода, да забота, да терпение.
Тот был очень слаб, и после поезда всё его тело, особенно кожа, требовало лечения.
Бабка тяжело вздыхала. Она слушала, не перебивая, только то качала головой, то поджимала губы. Её сердце, привыкшее к голоду и беде, всё равно сжималось: чужая беда всегда тяжела, а когда в ней ребёнок — тяжела вдвойне. Она видела, насколько Ольга слаба, и к тому же понимала, что у матери очень сильно болит душа за ребёнка — тем более если он слабый и больной.
Бабка велела Ольге залезать на печь и отдыхать. Сказала это так, будто решала за неё самое главное: лечь и жить.
— Завтра ты, небось, опять к нему пойдёшь? — спросила она, когда Ольга уже поднялась на приступок и держалась рукой за край печи.
— Пойду, — ответила Ольга. — Мне теперь без него никак нельзя.
Слова прозвучали просто, без надрыва, но в них была такая крепость, что бабка Арина невольно замолчала на секунду. Как будто почувствовала: перед ней не просто девка, которую вытащили из тюрьмы, — перед ней человек, которого держит одна единственная нитка, и эту нитку нельзя оборвать.
— Это я понимаю, — сказала бабка. — Тебе его, наверное, забрать хочется. Только… куда ж ты его сейчас заберёшь? Тебе бы самой окрепнуть.
Ольга ничего не ответила. Она и сама знала это “куда”. И это “куда” сидело в ней, как заноза: некуда. Нечем. Некем. Но мысль о том, что она уйдёт завтра, не увидев Петю, была ещё страшнее.
Ольга забралась на печь, укрылась, как могла, и сразу же уснула — тяжёлым, глубоким сном человека, который целый день держался на одном только упрямстве, а теперь наконец позволил себе упасть.
Утром она вновь собралась идти к Пете. Проснулась ещё до света — не от бодрости, а от тревоги. Будто кто-то внутри тихо толкал её: вставай, иди, не теряй ни часа. Печь уже остыла, и в избе стояла та предутренняя тишина, когда слышно, как скрипит половица и как за окном шуршит ветер по снегу.
Бабка Арина поднялась тоже рано. Она суетилась у стола, как будто давно всё решила за Ольгу. Когда Ольга стала завязывать платок, старушка подошла и подала ей кружку.
— Это мазь, — сказала она. — Мажь, и вся кожа у сыночка чистится. Мне ещё моя бабка про эту мазь говорила. Все ссадины и болячки как рукой снимет. Вот недельку помажешь — и Петенька твой чистится.
Ольга взяла кружку обеими руками, будто боялась, что та исчезнет. Запах у мази был терпкий, травяной, домашний — не больничный, не казённый. И от этого запаха у неё вдруг защипало в глазах: так пахла забота. Так пахло то, чего в тюрьме не было и не могло быть.
— Спасибо вам, баба Арина, — тихо сказала Ольга.
Она была благодарна так, что слов не хватало. И ещё она обрадовалась: теперь она могла не просто приходить и смотреть, как ребёнок угасает, — она могла хоть чем-то помочь мальчику. Хоть каплей, хоть мазком, хоть маленькой надеждой.
Баба Арина тем временем положила на стол горячую лепёшку, только что вынутую из печи. Лепёшка дышала жаром, корочка потрескивала. Старушка налила молока.
— Завтракай, садись, — сказала она.
Ольге было стыдно объедать бабушку. Стыд этот сидел в ней остро: каждый кусок будто отнимал у старушки её завтрашний день. Но Ольга знала и другое: весь день ей опять предстоит пробыть голодной, а сил у неё и так не хватало. И если она упадёт по дороге, если не дойдёт — кто тогда к Пете придёт?
Она села, взяла лепёшку, отломила кусок. Тёплый хлеб обжёг пальцы, молоко было густое, настоящие — и от этого простого завтрака в неё будто вливалась жизнь.
— Баба Арина… я всё равно найду работу. Я тебе всё отдам, — говорила Ольга, торопясь, будто обещанием хотела заглушить свой стыд.
— Отдашь, отдашь, — махала та рукой. — Давай сначала сынка выходи, а потом уж будешь говорить про работу.
И в этом её простом “сначала сынка выходи” было больше мудрости, чем в любых рассуждениях: всё остальное можно будет решать потом. Главное — чтобы ребёнок не ушёл из жизни раньше, чем у Ольги появится возможность за эту жизнь ухватиться.
Ольга с большим трудом добралась до детского дома. Дорога снова вытянулась перед ней, как испытание: снег под ногами скрипел, ветер сек лицо, а тело, едва начавшее оживать после печного тепла, опять быстро сдавалось. Она очень устала, руки и ноги тряслись. На этот поход у неё ушло не меньше двух часов. Она опять сильно замёрзла, но встреча с Петей всё равно вела её вперёд.
Ольга и сама не заметила, как ребёнок значил для неё всё больше и больше. Её обещание Марине сберечь мальчика превращалось во что-то большее. Теперь он имел значение лично для неё, для Ольги. Она видела в нём близкую, родную душу, и потому желание спасти его приобретало совершенно другую окраску: не просто “должна” — “не могу иначе”.
В помещении она стояла у порога несколько минут, пытаясь унять дрожь от холода. Дышала часто, будто догоняла собственное сердце. Затем быстро сняла пальто и прошла в самую дальнюю группу.
Маргарита Петровна вместе с другой нянечкой мыла детей. В комнате стоял пар, пахло тёплой водой и мокрыми пелёнками. Где-то рядом плакал малыш, где-то другой затихал на руках, и всё это — голоса, шорохи, плеск — сливалось в один живой, беспокойный шум.
— Здравствуйте, Маргарита Петровна, — сказала Ольга.
Маргарита взглянула на неё, будто отметила: дошла. Значит, вчерашние разговоры были не пустым звуком.
— А, пришла? Ты вовремя. Давай тогда помогай. Вот тут пелёнки, — она указала на серую стопку. — Мы будем мыть, а ты быстро заворачивай. Заодно научишься управляться с младенцами.
Ольга подошла ближе, взяла первую пелёнку. Ткань была грубая, застиранная до потери цвета, но чистая — насколько могла быть чистой в этом доме.
Продолжение.
Дорогие читатели, хочу представить вам теплый, интересный канал "Согревающие лапки". Это рассказы не только о людях и их взаимоотношениях, но и о братьях наших меньших. Порою они играют важную роль в нашей жизни. Вот и в очередном рассказе речь идет именно об этом: «Я жива. Не ищите» - пришло сообщение от пропавшей дочери. Мать убивалась от горя, не зная, что и думать. И только кот, словно что-то чувствуя, вдруг заметался и побежал к двери... Прочитать рассказ полностью вы можете по этой ссылке: https://dzen.ru/a/aZ3rl4XR4xrC1waM