Не родись красивой 121
Ольга почувствовала себя неловко, будто её поставили на дело взрослое и серьёзное, к которому она ещё не готова. Но времени на робость не было: дети кричали, вода остывала, руки Маргариты работали без остановки.
— А как Петенька? — спросила Ольга, и голос её невольно дрогнул.
Маргарита не подняла головы.
— Жив пока, — ответила она.
И это “пока” прозвучало так, что у Ольги на секунду сжалось всё внутри. Она молча кивнула — как будто приняла и этот срок, и эту борьбу.
— Тётя Дуня, — сказала Маргарита, не оборачиваясь, — это Ольга. Она вон к последнему нашему мальчику ходит. Говорит, что мать его была её подругой.
Тётя Дуня, поливая ребёнка тёплой водой, подняла на Ольгу глаза. Взгляд у неё был прямой, без ласки, но и без злобы — взгляд человека, у которого здесь всё измеряется делом.
— А где ж сама эта мать-то? — тут же спросила тётя Дуня.
Ольга замерла на секунду с пелёнкой в руках. Ей показалось, будто вопрос ударил по самому больному. Но Маргарита, будто прикрывая её от лишних слов, отрезала сухо, по-своему:
— Да кто ж его знает? Это вот её и надо спрашивать.
Ольга опустила глаза и начала заворачивать ребёнка — быстро, старательно, так, как учила Маргарита. Она чувствовала: здесь никто не будет долго сочувствовать и расспрашивать. Здесь либо помогаешь, либо мешаешь. И Ольга изо всех сил старалась быть нужной.
Ольга приняла младенца и начала заворачивать. Тряпьё в руках путалось, концы упрямо не ложились, ребёнок ворочался и тоненько хныкал, а Ольге казалось, что она своими неловкими пальцами делает только хуже. В её движениях было слишком много осторожности и слишком мало умения, и от этого картина выходила мучительная.
Тётя Дуня не выдержала этой неумелой картины, подошла.
— Давай, девка, я тебе помогу, покажу, как надо.
Она ловко завернула ребёнка — одним движением, будто пелёнка сама слушалась её рук. Потом развернула и велела Ольге делать так же, как сделала она, подсказывая и поправляя концы.
— А вот тут расправляй, а то младенчику лежать будет плохо, — говорила она, по-доброму поправляя Ольгу.
Ольга согласно кивала, благодарила и приобретала навыки. Сначала робко, потом увереннее. И вдруг — получилось. Руки поймали нужное движение, поняли, что делать и куда тянуть. Её сердце, натянутое, как струна, на миг отпустило: значит, может. Значит, не совсем бесполезная.
В одном корыте перемыли всех самых маленьких. Они лежали брёвнышками на большой кровати, под тем же тёплым одеялом, и ждали, когда им дадут есть. Кто-то при этом плакал, кто-то наслаждался недавней помывкой и притих. В комнате на секунду стало спокойнее — как бывает после трудной работы, когда руки уже сделали своё, и остаётся только ждать.
Ольга нашла Петеньку. Он опять лежал с краю и тихонько пищал, словно жаловался не громко, а так — для себя, чтобы не тратить лишних сил.
— А Петеньку можно? Я принесла мазь. Его бы тоже сначала намыть.
— Так ты ж его вчера мыла, — тут же отозвалась Маргарита Петровна. — Хотя его можно каждый день по нескольку раз мыть с его-то болячками.
Ольга понесла мальчика к корыту.
— Я сама справлюсь, — сказала она, и в голосе её впервые прозвучала уверенность.
Маргарита Петровна бросила на неё взгляд — короткий, оценивающий.
— Ну вот, глядишь, и не всё попросту ходишь. Научишься кое-чему.
Ольга мыла Петеньку, купала его в тёплой воде. Тот был рад: кряхтел, шевелил ручонками, будто сам удивлялся, что ему вдруг стало легче. Ольга осторожно смывала с него всё лишнее, всё, что причиняло боль, и у неё внутри теплилось почти невыносимое чувство — жалость, любовь, решимость. Потом она мазала его той мазью, что дала бабка Арина. Пахло травами, чем-то старинным, деревенским, как будто в этой мази было не только лечение, но и чья-то давняя вера: выживет.
После порции молока ребёнок задремал.
— Глядишь, может, и выходишь, — сказала Маргарита Петровна.
Ольга хотела ответить, но вдруг вспомнила — как ножом резануло.
— А вчера рядом с ним девочка лежала? — спохватилась Ольга.
Маргарита Петровна не изменилась в лице.
— Лежала, — ответила она. — Померла ночью. Слабенькой была, не жилец.
И она продолжила разговор с тёткой Дуней, будто сказала о погоде. Но для Ольги эти слова прозвучали глухо, страшно: значит, беда здесь рядом, значит, она ходит между кроватями, выбирает, кому жить, а кому - нет.
Ольга непроизвольно прижала Петю к себе ближе, будто могла защитить его руками.
В группу заглянула женщина. Высокая женщина с тёплыми глазами. Она вошла спокойно, и шум в комнате как будто сразу стал тише: не потому, что дети перестали плакать, а потому что взрослые напряглись.
— Здравствуйте, Мария Михайловна! — почти хором приветствовали Маргарита и тётя Дуня эту женщину.
— Здравствуйте, — отозвалась та и поглядела на Ольгу. — А это у нас кто?
— А это Ольга, — тут же прокомментировала Маргарита Петровна. — Она ребёночка искала. Оказалось, что это наш Петя.
Мария Михайловна строго посмотрела на Ольгу.
— Зачем он вам нужен?
Ольга почувствовала, как пересохло во рту. Взгляд Марии Михайловны был не злой — внимательный, испытующий, такой, который видит человека насквозь и не любит лишних слов.
— Понимаете… я матери его обещала не бросать малыша.
Мария Михайловна оценивающе поглядела на Ольгу и строго сказала:
— Пройдёмте со мной.
Она повела её в свой кабинет.
Ольга чувствовала, как дрожат её ноги. Это было не только от слабости, но и от нервного напряжения. Она знала, что судьба Пети была во власти директора, и хорошо понимала, что сама она, Ольга, зависит сейчас от решения этой женщины. В кабинете было тихо, только за стеной звенели голоса — приглушённые, сдержанные.
Марья Михайловна села за стол и указала Ольге на стул напротив.
— Так кто вы такая и зачем вы пришли? — строго спросила Марья Михайловна, глядя на собеседницу.
Ольга опустилась на стул осторожно, словно боялась, что под ней подломится ножка. Она сжала ладони, чтобы скрыть дрожь пальцев.