Часть 11. Глава 14
Фойе отделения неотложной медицинской помощи в час пик – это отдельный вид ада. Сегодня здесь особенно тесно. Кто-то ругается из-за очереди, кто-то пытается прорваться вперёд остальных с традиционной формулировкой «я просто спросить», в которую давно никто не верит, и потому она обладает удивительным свойством выбешивать окружающих.
Женщины с детьми прижимаются к стене, старики сидят на всех доступных стульях с лицами святых мучеников, обречённых безжалостной медицинской системой на страшные муки (хотя, если признаться, у большинства просто грипп или недомогание, вызванное старым гастритом); тут же молодые парни с кое-как перевязанными конечностями, – жертвы самокатов (для тех, кто придумал использовать эту технику на снегу и льду приготовлены отдельные котлы в аду).
Шум, гам, дышать нечем. Медсестры лавируют между людьми с бумагами и анализами, кто-то кричит вслед, кто-то хватает за руки. Санитарка пытается мыть пол, но ей постоянно мешают чьи-то грязные ноги, и потому ее работа, и без того не слишком хорошо оплачиваемая, – а если уж откровенно, то и отвратительно, – напоминает больше Сизифов труд.
В этот гомон человеческого муравейника завозят дедушку. Восемьдесят два года. Состояние пограничное. Те, кто его доставил сюда – дочь и внучка, кажется, – говорят: с утра затих, перестал узнавать, почти не дышит. Медсестра Мусина уже взяла пациента за руку, щупает пульс. По всем признакам: тяжелый инсульт. Шансов в таком возрасте, честно говоря, кот наплакал. Я видел таких сотни. Обычно они не возвращаются.
Перекладываем дедушку на каталку, отправляем во вторую смотровую. Давление ниже плинтуса, сатурация падает. Доктор Комарова ассистирует мне, Сауле подключает систему. Вместе с Ольгой начинаем стабилизировать. Я смотрю на этого сухонького деда с запавшими щеками и думаю: «Прости, дедушка, но ты отвоевался. Бывает. Восемьдесят два – хороший возраст». Автоматически думаю о том, что старик родился в год освобождения Ленинграда из оков блокады – в 1944-м. Становится даже интересно: если он появился на свет здесь, на берегах Невы, получается – ровесник того великого события.
– Давление сорок на двадцать, – говорит Ольга Николаевна.
– Сатурация шестьдесят, – добавляет Сауле.
Говорю коллегам, что старика нужно отправить на КТ.
Доктор Комарова качает головой:
– Смысл? По клинике чистая картина.
– Смысл в том, чтобы знать наверняка. Везите.
Отправляем, и когда результаты приходят на мой компьютер, я смотрю на них и удивляюсь: чисто, нет никакого инсульта. Ни кровоизлияния, ни ишемии. Вообще ничего. Тогда что же случилось? Смотрю на историю болезни, потом на деда. Сердце работает с перебоями, дыхание поверхностное. Ольга Николаевна стоит рядом, ждет указаний.
– Сахар, – говорю. – Быстро.
Сауле уже тянется к глюкометру. Делает забор крови. Ждем секунду. Цифра на экране – 1,5. Гликемическая кома. Дед просто забыл поесть или перепутал дозировку инсулина, и мозг решил выключиться. Такое бывает. Диабетики, особенно пожилые, иногда теряют счет времени, пропускают приём пищи, а препарат колют по привычке. Или наоборот – забывают поесть после укола. Организм не прощает таких ошибок.
– Глюкозу внутривенно, – говорю. – Струйно, – и назначаю необходимый объем.
Сауле вводит. Проходит минута. Две. Три. Я смотрю на монитор – давление начинает ползти вверх. Сатурация поднимается. Дед открывает глаза, обводит нас мутным взглядом. Смотрит на Ольгу Николаевну, которая стоит рядом и выдает:
– Дочка, а обед скоро? Я чего-то проголодался.
Вся бригада, которая только что была в дичайшем напряжении, просто выдохнула. Я почувствовал, как у самого внутри смешинка вспыхнула. Сауле отвернулась, плечи трясутся. Ольга улыбается, машинально поправляет капельницу, хотя глаза у нее влажные. Дед смотрит на нас с недоумением, не понимая, что тут веселого
– Будет обед, дедушка, – говорю ему.
Через час он уже сидел на каталке и рассказывал Сауле про свою дачу, про помидоры, которые выращивает; про внуков, которые редко звонят. А родственники в коридоре заплакали, когда я вышел сказать, что их дедуля воскрес. Дочь, женщина лет пятидесяти, схватила меня за руку и не отпускала, благодарила. Внучка стояла рядом, вытирала слезы. А вокруг продолжалась давка, кто-то ругался, кто-то требовал внимания.
Я подумал, что ради таких моментов можно терпеть и очереди, и скандалы, и понедельники. Когда за пять минут человек возвращается с того света. Ты уже мысленно его почти похоронил, а он открывает глаза и спрашивает про обед. Это не медицина даже, а чудо, обставленное как рутинная процедура.
Мне иногда даже хочется, чтобы про работу моего отделения сняли фильм. Вот Элли Печерской никогда об этом, наверное, не думала. А у меня другое мнение. Народ должен знать своих героев. Конечно, я не про себя, про коллег. Только для киношников этот случай с дедушкой – скукотища. Никакой драмы, крови, операционной. Просто старик, забывший поесть. Никто не будет снимать фильм про то, как врач назначил анализ на сахар. Но для нас это – самое интересное. Диагностика, когда ты должен понять, что происходит, пока пациент не ушел окончательно. И когда сознаёшь правильно, да ещё с положительным эффектом, – приходит настоящий кайф.
Но хорошего много не бывает, потом начинается другое. Самая выматывающая часть работы. Потому что когда нет экшена, ты остаешься один на один с главным врагом врача – компьютером. В такие дни ты не спасаешь жизни, а работаешь секретарем. Осмотрел живот за три минуты – описываешь двадцать. Бесконечные СНИЛСы, полисы, обоснования госпитализации. Кликнуть, сохранить, распечатать, подклеить.
К середине дня чувствуешь себя не доктором, а оператором базы данных. Ольга Николаевна сидит за компьютером, заполняет карты. Звягинцев у себя в кабинете диктует на диктофон, потом отдает расшифровывать: он для этой цели приспособил нейросеть. А еще говорят, что мужчины за пятьдесят не умеют пользоваться современными технологиями. Чушь собачья.
Я смотрю в монитор и понимаю, что глаза уже не фокусируются. Глаза сохнут, спина деревенеет от неудобного кресла. Как только Элли его выдерживала... Когда бегаешь на отделению – не устаешь, там адреналин. А здесь ты просто сидишь. Это высасывает силы похлеще любой операции. Потому что адреналин мобилизует, дает энергию. А бумажная работа – тупое, монотонное усилие, которое вытягивает из тебя остатки.
В голове крутится мысль: я учился восемь лет, чтобы заполнять эти формы? Потом ординатура, потом еще специализация. Нет, серьёзно? Восемь лет, чтобы сидеть и щелкать мышкой? Кажется, что день прошел зря. Ты вроде бы работал, но глобально ничего не изменил. Просто перекладывал бумажки с места на место. Ну, или файлы.
Но потом одергиваешь себя. Пусть лучше у меня болят пальцы от клавиатуры, чем руки от непрямого массажа сердца. Пусть лучше я чувствую себя скучным клерком, чем героем, который сообщает родственникам время смерти. Скучный день в моём отделении – это счастливый день для Санкт-Петербурга. Значит, никого не размазало по асфальту и ни у кого не лопнул сосуд в голове. Значит, все, кто пришел, уйдут своими ногами. Или с нашей помощью, но окажутся скоро дома.
Сауле приносит кофе. Она не обязана этого делать. Такой маленький подхалимаж с ее стороны. Еще когда уходит, оборачивается и бросает на меня такой заинтересованно женский взгляд. Ох уж мне эти восточные женщины! Столько в них загадочного. Но тут же приходят мысли о том, что наша юная казашка зря старается. Конечно, я еще формально женат, но мое сердце уже, кажется, принадлежит доктору Комаровой.
Смотрю на часы – до конца смены еще четыре часа. Впереди новые пациенты, карты, анализы. Ольга Николаевна заглядывает ко мне в кабинет, легка на помине.
– Борис Денисович, там женщина с давлением, – говорит она.
– Какая?
– Хроническая гипертония, сто восемьдесят на сто, головокружение.
– Давай оформляй. Стандартная схема, – Отвечаю и ловлю себя на мысли, что не хочу ей говорить «вы». Это создает между нами какой-то формальный барьер. Мне бы, наоборот, хотелось сократить убрать профессиональную дистанцию, сделав ее личной.
Ольга кивает и уходит. Я допиваю кофе и возвращаюсь к компьютеру. Монитор горит ровным белым светом. В фойе шумят, кто-то снова ругается из-за очереди. Вскоре привозят пятилетнего мальчика с рассечением брови. Его бледная, с трясущимися пухлыми губами мама говорит:
– Герман упал с качели, ударился об угол скамейки. Доктор, пожалуйста, помогите…
Кровь заливает глаз, курточка грязная, вся в песке и красных пятнах. Пацан бледный, но не плачет, что довольно удивительно. Сауле посмотрела на меня, я кивнул. Она понимает. Мы все понимаем. Обычно зашить бровь пятилетке – это спецоперация. Нужно звать двух медсестер, чтобы фиксировали руки и голову. Дети боятся вида иглы, запаха спирта, они кричат, и это нормально. Ребенок имеет право бояться, имеет право орать и дергаться.
Герман молча залез на высокую кушетку. Скинул куртку, затем стянул через голову свитер, бросил его на соседний табурет. Улегся и стал смотреть в потолок.
– Сейчас комарик укусит. Будет немного больно, но ты потерпи, – сказал я.
– Хорошо, – ответил мальчик.
Начинаю обкалывать рану обезболивающим. Это неприятно, щиплет сильно. Взрослые мужики часто дергаются. Игла под кожу – всегда больно. У Германа только веко дрогнуло. Ручки сжал в кулаки так, что костяшки побелели. Но лежит смирно, ни звука. Поразительно стойкий мальчик.
Я шью. Игла входит туго, кожа на брови плотная, приходится прикладывать усилие. Кровь немного сочится, Сауле промокает салфеткой. Пацан лежит, только дыхание чуть участилось.
– Больно? – спрашиваю.
– Терпимо, – отвечает тихо.
Пять лет человеку. «Терпимо». Это слово в устах ребенка его возраста звучит просто невероятно. Вчера у меня здесь же сидел здоровый детина, пятнадцать лет, весом под девяносто килограммов. Упал в обморок, когда я ему ладонь зашивал. Просто потерял сознание от вида иглы. Пришлось с пола поднимать. А этот, мелкий, лежит, как солдатик. Не дергается, не плачет, только кулаки сжаты и челюсти.
Я шью аккуратно, чтобы шов был ровный, и рубец потом не слишком бросался в глаза. Парень красивый, глаза большие, темные. Такие шрамы на лице ни к чему. Тот, кто говорит, что шрамы украшают лицо мужчины, на самом деле в них ни черта не разбирается. Потому как коллоидные рубцы, именуемые шрамами, бывают разными. А если кто не верит, пусть посмотрят фильм «Человек, который смеется» по одноименному роману Виктора Гюго.
Закончил, заклеил пластырем.
– Всё, герой. Спускайся.
Герман слез, поправил футболку. Осторожно натянул свитер и даже не поморщился. Подошел к матери, которая все еще сидела в углу, дернул ее за рукав.
– Всё? – поразилась она, посмотрев на меня с нескрываемым удивлением, как будто я чудо совершил.
– Да, все, – ответил я. – Подождите немного, сейчас напишу рекомендации по уходу за швом, и можете идти домой.
Прошло несколько минут, и после того, как я отдал листок матери мальчика, он взял ее за руку и повел к выходу. В дверях обернулся и кивнул мне. Взгляд совсем не детский. Тяжелый, усталый, взрослый. Я такие видел у стариков, которые похоронили всех родных. У детей такого быть не должно. А у него откуда, интересно?
Когда Герман с мамой ушли, я подумал о том, что мы, доктора, любим спокойных пациентов. С ними удобно: не надо уговаривать, держать, тратить лишние нервы. Они лежат смирно, делают, что скажут, не мешают работать. Удобные, словом. Но у этого мальчика Германа спокойствие мне показалось страшным. Если ребенок в пять лет научился терпеть боль молча – значит, он уже усвоил урок: кричать бесполезно. Никто не пожалеет и не придет. Не обнимет и не скажет, что всё будет хорошо. Почему так? Я не знаю.
Сауле стояла рядом и смотрела на дверь, за которой они скрылись. Потом повернулась ко мне.
– Борис Денисович, – тихо сказала она. – У меня сердце разрывается.
– У меня тоже, Сауле. У меня тоже.
Я пошел в кабинет, переоделся. Смена закончилась. Надо было идти домой, есть, спать, забывать. Но взгляд того мальчика остался в подкорке тяжелым грузом. Вышел на улицу – мороз, хорошо. Сегодня в Санкт-Петербурге днем было минус пять, ночью температура опустилась до минус одиннадцати. Завтра обещали снегопад. Воздух холодный, чистый, выстужает голову. Я пошел пешком. Ноги сами принесли к супермаркету. Зашел купить хоть что-то, поскольку дома пустой холодильник.
Восемь вечера, самый час пик. Люди заехали после офиса за ужином. Вокруг хоровод тележек, писк сканеров на кассах, шуршание пакетов. Покупатели выбирают помидоры, проверяют срок годности на твороге, выбирают колбасу, торопятся домой к семьям. Нормальная, шумная вечерняя жизнь.
Я стою посреди бакалеи и просто смотрю на полку с макаронами. Пытаюсь сфокусироваться и вспомнить, осталась ли дома соль. Вроде была. Или нет? Не помню. В моей корзине лежат только пачка пельменей и банка растворимого кофе. Максимально сбалансированный ужин уставшего врача. Белки, углеводы, кофеин. Всё, что нужно для выживания.
Позади нетерпеливо вздыхает женщина с полной тележкой продуктов. Я перегородил ей дорогу в проходе, стою как балбес, пялюсь на макароны. Она ждет, слышу ее нетерпеливое дыхание. Молча сдвигаюсь в сторону. Она проходит, даже не взглянув, у нее свои заботы.
Беру макароны на всякий случай. Соль тоже, вдруг дома нет. Иду на кассу, расплачиваюсь, выхожу на улицу. Холодный вечерний воздух сразу бьет по лицу и немного приводит в чувство. Я стою минуту, просто дышу. В голове пустота, только усталость. Впереди только душ, глухие шторы и телефон в авиарежиме. Я, конечно, заведующий отделением, но все-таки имею право на отдых.
Завтра новая смена. Пациенты, истории болезни, карты в компьютере. Кто-то будет ругаться в фойе, плакать от счастья, смотреть тяжелым взрослым взглядом. А я буду сидеть за компьютером и заполнять бумажки. И думать о том, что пусть лучше так, то есть скучно. Пусть лучше пальцы болят от клавиатуры, потому что каждый ерундовый день – он для кого-то на самом деле счастливый.
Я иду домой. Мимо проезжают машины, горят окна, люди ужинают, смотрят телевизор, залипают в смартфонах, живут своей жизнью. Несу в пакете пельмени и кофе и пытаюсь забыть взрослый взгляд пятилетнего мальчика. Внезапно телефон начинает вибрировать в кармане. Достаю его и с удивлением понимаю, что промахнулся, поставил на вибрационный режим, а не на авиа. Номер незнакомый, и мне сначала даже отвечать не хочется. Вдруг опять какие-нибудь дурацкие мошенники?
Долго зовет, потому все-таки провожу пальцем по экрану.
– Володарский слушаю.
– Борис! Это я, Светлана Березка!..
Замираю посреди тротуара.