Часть 11. Глава 13
Телефонная трубка тяжело легла на рычаг. Глухой стук отозвался в груди подполковника Багрицкого физической болью, словно по темечку стукнули деревянным молотком, обозначая вынесение сурового приговора. Клим Андреевич еще с минуту постоял, глядя на аппарат с ненавистью и обидой, будто тот был живым вестником несчастья, а затем медленно, по-стариковски, как если бы ему добавили двадцать лет к жизни, опустился на шаткий госпитальный стул.
«Прекратить. Все материалы направить на дополнительное доследование», – слова из штаба округа звенели в ушах, заглушая доносившийся из коридора монотонный гул госпитальной жизни. Он так старательно, с таким скрупулезным, почти несвойственным ему педантизмом собирал это дело против главного хирурга Соболева! Казалось, каждая бумажка, каждая подпись в истории болезни была выверена и ложилась в стройную конструкцию обвинения в мошенничестве со страховыми выплатами и липовыми самострелами.
И надо же – у Соболева нашлись покровители. Притом высокопоставленные, с большими звездами на погонах. Багрицкий даже догадывался, кто именно из спасенных хирургом генералов мог нажать на нужные рычаги в Москве, но произнести эти фамилии вслух побоялся бы даже в полном одиночестве, в глухом блиндаже. Эхо – оно коварное, а у стен тоже есть уши.
Его карьера... Она никогда не была стремительной ракетой, скорее – тяжелым, груженым составом, который то набирал ход, то буквально останавливался на запасных путях. Был один головокружительный прыжок, когда он, рискуя всем, сумел раскрутить дело о хищениях в особо крупных размерах в далёком тыловом госпитале, где проходили реабилитацию высокие чины. Тогда он и получил это звание подполковника и должность «важняка».
Тогда ему казалось, что он навсегда пересек невидимую красную черту, за которой остались прозябание, вечные косые взгляды начальства и мелкие неприятности. Впереди виделись ордена и медали, новые звезды на погонах, блестящие доклады в столице. А теперь? Теперь состав его судьбы снова с грохотом катился обратно, медленно набирая скорость.
В душной комнате административного корпуса госпиталя, которую ему выделили в качестве кабинета, Багрицкий почувствовал себя запертым в ловушке. Он встал, прошелся, заложив руки за спину. Единственным утешением, да и то слабым, было задержание и отправка в тыл этого выскочки Жигунова, которого все тут называли Гардемарином. И вроде бы хорошо, а с другой стороны... Подумаешь, подделка документов! Мелочь! Это все равно, что поймать акулу, потом ощутить, как она сорвалась с крючка, а вместо нее подцепилась жалкая килька.
Багрицкий прекрасно понимал, что Дениса, скорее всего, через пару месяцев отпустят. Ну, взыщут штраф, может быть, попрут со службы. И уедет этот Гардемарин в свой родной Саратов, к жене и детям, и будет там дальше лечить граждан, потому что, как ни крути – герой, вернулся оттуда.
Клима Андреевича это не грело. Он рассчитывал на очень крупный улов и по мелочам размениваться ненавидел. А главный хирург Соболев был той самой рыбой его мечты, ради которой стоило не спать ночами. И эта рыба, сорвавшись, ушла в темную глубину, оставив азартного рыболова с пустыми руками и рваной леской.
Но приказ есть приказ. Через два дня он должен был убраться из этого прифронтового госпиталя, так и не завершив начатого. Однако в груди подполковника, как набат, стучала мысль: информация о махинациях со страховками – лишь вершина айсберга. Он нутром чуял здесь более крупную игру. Был уверен: административно-хозяйственная часть находится в сговоре с кухней. Воровали, определенно растаскивали продукты, предназначенные для раненых и медперсонала. Он видел эту повариху Марусю с ее толстым, лоснящимся черным котом, который вымахал размером со среднюю собаку. «Объедки для любимого животного», – улыбалась она.
Но Багрицкого на мякине не проведешь. Глаза у нее были бегающие. А еще перерасход медикаментов! Медицинские процедуры, по мнению Клима Андреевича, не могли требовать такого количества препаратов и перевязочных материалов, какое списывалось. Кому-то налево уходило добро, это яснее ясного.
Но как за это уцепиться, когда через сорок восемь часов тебя здесь уже не будет? Эта мысль сверлила мозг, когда дверь в его «кабинет» распахнулась без стука. На пороге стоял долговязый санитар Крош. На самом деле его звали Алексей Сологубов, но подполковник Багрицкий придумал ему прозвище, взятое из мультфильма про смешариков. Все потому, что у санитара торчали передние два зуба, и лицом он напоминал кролика.
Крошу было 23 года. Некоторое время назад он служил в артиллерии, где получил тяжелую контузию, попал в госпиталь. После излечения вызвался помогать санитаром. Его было решено оставить: обратно в артиллерию всё равно бы не звали из-за сниженного слуха и небольшого заикания – последствия ранения. Помогать Багрицкому Крош стал после того, как узнал, кто такой Клим Андреевич. Пришел к нему и добровольно напросился в «подмастерья», сказав, что после окончания контракта хотел бы поступить на юридический факультет в своем родном городе, но для этого нужна хотя бы минимальная практика и рекомендательное письмо.
Следователь подумал, что будет неплохо иметь такого человечка среди медперсонала госпиталя, так, на всякий случай, и согласился.
– Здравия желаю, товарищ подполковник, – сказал Крош. – Есть информация к сведению. Из эвакуационного взвода вернулась медсестра Валентина Парфенова, которая раньше проходила здесь службу. Она пропала больше недели назад. Считалась пропавшей без вести.
Багрицкий нахмурился. Пропавшая медсестра? Он слышал краем уха, что какая-то бригада в серой зоне попала под дрон и вся то ли погибла, то ли сильно пострадала.
– Ну и что? Ко мне это какое имеет отношение? – раздраженно бросил Клим Андреевич
– К ней приходили особисты Графит и Колос. Оказалось, всё это время Парфёнова провела у противника. Контуженную захватили, когда их «таблетку» накрыло. Вся бригада погибла, она одна выжила. Враги забрали её к себе, потом обменяли на какого-то офицера. Сейчас она здесь, на реабилитации.
Багрицкий слушал вполуха. Ему не было дела до какой-то контуженой медсестры. Он уже мысленно перебирал бумаги на столе.
– И что особисты? – спросил он скорее для поддержания разговора.
– А что они? – Крош пожал плечами. – Никаких секретов она не знала, на той стороне пришла в себя, в госпитале работала. Данных о расположении частей не имеет. Противник её не вербовал, физического воздействия не применял – просто выбросили как ненужный балласт, когда поняли, что толку от неё ноль. Пожелали удачи и ушли. Морально, правда, потрепана.
– Ты откуда всё это знаешь? – удивился следователь.
– Там стенки тонкие, – хитро улыбнулся Крош.
– Ступай, – махнул рукой Багрицкий, но, когда дверь за санитаром закрылась, его цепкий ум зацепился за эту историю.
Клим Андреевич откинулся на спинку стула, и в его воспаленном неудачей мозгу вдруг вспыхнула мысль, яркая и обжигающая, как сигнальная ракета в ночи. А ведь это может быть знаком! Судьба, издеваясь над ним, лишила его Соболева, но тут же подбросила новую фигуру на доску. Медсестра. Она была на той стороне. Это всегда пятно на биографии и всегда – подозрение. Конечно, особисты – туповатые исполнители, они махнули рукой, не найдя состава преступления. Но если копнуть глубже? Если посмотреть на это не как особист, а как следователь по особо важным делам?
Багрицкий вскочил и заметался по комнате. Мысли лихорадочно сменяли друг друга. «Завербована? Нет, это слишком грубо. А если... Если она стала не агентом, а жертвой шантажа? Или просто сломалась и по глупости что-то рассказала? Сейчас она отошла, пришла в себя и боится в этом признаться? Или – ещё красивее – её подбросили нам специально, с какой-то целью? Внедрили под видом несчастной жертвы? А что? Вполне в духе времени. Диверсанты теперь не в форме врага ходят, а под личиной беженцев и раненых. А этот госпиталь – лакомый кусочек. Здесь и офицеры, и документы, и связь с частями.
Багрицкий остановился. Сердце часто билось. Это был шанс! Возможно, единственный шанс зацепиться за этот госпиталь, отсрочить свой позорный отъезд, а заодно... Заодно, проверяя эту Парфенову, он может ненароком вскрыть и другие схемы. Покопаться в документах, надавить на персонал, припугнуть связью с вражеской агентурой. Кто знает, куда приведет эта ниточка? Может, она и выведет на тех, кто покрывает Соболева? Или, на худой конец, он найдет недостачу в тех же медикаментах, и шум поднимется такой, что дело Соболева придется пересматривать заново, уже с учетом новых обстоятельств.
– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал Клим Андреевич, потирая руки. Азарт рыбака, только что пережившего жестокий срыв, взыграл в нем с новой, почти истерической силой.
Он вышел в коридор и, стараясь придать лицу выражение казенной озабоченности, направился в терапевтическое отделение, где разместили на реабилитацию вернувшуюся медсестру. Нашел он её в небольшой палате, скорее похожей на комнату отдыха для персонала. Девушка сидела у окна, закутавшись в казенное шерстяное одеяло, и смотрела на серое, затянутое тучами небо. Услышав шаги, она вздрогнула и обернулась.
Багрицкий увидел бледное, осунувшееся лицо с огромными темными глазами, в которых застыла какая-то пугающая усталость. В них не было страха, не было боли, была только утомлённость человека, заглянувшего за грань. Коротко стриженные русые волосы вихрами выбивались из-под косынки. Она была среднего возраста, но сейчас выглядела почти старухой.
– Валентина Парфенова? – спросил Багрицкий, закрывая за собой дверь. Голос его прозвучал неожиданно гулко в тишине комнаты.
Она медленно перевела на него взгляд.
– Да. А вы кто? – спросила она тихо, почти шепотом.
– Подполковник Багрицкий, следователь по особо важным делам, – представился он, выдерживая паузу. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.
– Меня уже спрашивали. Особисты приходили, – она мотнула головой в сторону двери. – Я им всё рассказала.
– Знаю, – мягко, почти по-отечески улыбнулся Багрицкий, садясь напротив. – Но у них свои задачи, у меня – свои. Ведомства разные. Мне нужны некоторые уточнения. Детали. Понимаете, Валя, такие дела, как ваше... возвращение... они никогда не проходят гладко. Бюрократия, знаете ли. Нужно, чтобы всё было чисто. Для вашей же пользы. Чтобы никто потом не мог пальцем ткнуть: ах, она была там, а мы не проверили.
Парфенова смотрела на него с прежним отсутствующим выражением, но Багрицкому показалось, что в глубине её глаз мелькнула искра тревоги.
– Я всё рассказывала, – повторила она.
– Вот и отлично. Расскажите еще раз. Только подробно. Где именно вас накрыло? Кто был с вами в машине? Вы всех их знали? Как долго вы были без сознания? Где очнулись?
Он достал из планшета чистый лист бумаги и ручку, всем своим видом показывая, что готов записывать каждое слово. Багрицкий давил на неё не грубостью, а именно этой въедливой, дотошной бюрократией. Пусть думает, что происходящее простая формальность. А сам вслушивался в каждое слово, в каждую паузу, в каждое изменение интонации. Он искал зацепку. Любую мелочь, которая могла бы стать тем самым крючком.
Валя говорила монотонно, словно читала заученный текст. Про взрыв, про то, как её выбросило, про боль в голове, про то, как очнулась уже в каком-то подвале, как над ней сначала собирались поиздеваться и расстрелять, но потом узнали, что медсестра, и принудили спасать какого-то там капитана спецназа.
Багрицкий слушал и сверлил её взглядом. Ключевое слово было произнесено: спецназ!
– А скажите, Валя, – вдруг перебил он её, – вот эти люди, у которых вы были... Они между собой как общались? На каком языке? Что они при вас говорили? Может, думали, что не понимаете, и болтали… всякое?
Девушка на мгновение замерла.
– Кажется, на своём. Я не вслушивалась, мне не до того было.
– Боялись? – переспросил Багрицкий, делая пометку в блокноте. – Понимаю. А что за обстановка была в том подвале? Были там какие-то бумаги, карты, рации? Вы, как медицинский работник, могли бы заметить?
– Нет, – покачала она головой, и в её глазах наконец-то появилась эмоция – недоумение. – Там были только они, я и темнота. Зачем вам это?
– А затем, дорогая моя, – Багрицкий откинулся на спинку стула, буравя её взглядом, – что сейчас враг хитер. Может подбросить нам человека, который и сам не знает, что работает на них. Под гипнозом, например. Или пообещав что-то, чего у нас не получить. Или просто сломав психику.
Валя побледнела еще сильнее, если это было возможно. Её губы задрожали.
– Вы... вы что, думаете, я… предательница?
– Я ничего не думаю, – жестко отрезал Багрицкий, сбрасывая отеческую маску. – Проверяю. Особисты сделали это слишком поверхностно. Мне кажется странным, что из всей бригады, которую накрыло прямым попаданием, выжили именно вы. И выжили, и выбрались. А другие – все до одного – погибли. Не находите это удивительным?
– Я не знаю... – по щеке медсестры скатилась слеза, но она тут же смахнула ее. – Меня просто выбросило ударной волной... Наверное, я оказалась за каким-то укрытием, и потому не добили дроном. Я не помню...
– Не помните? – Багрицкий подался вперед. – А что вы помните про тот момент, когда вы оказались в том подвале? Вас допрашивали?
– Нет! – выкрикнула Валя с болью. – Они меня не трогали! Я же говорю, была сначала как овощ, а потом…
– Вот именно, – многозначительно произнес Багрицкий. – Не помните. Вы понимаете, какая версия вырисовывается, Валя?
Медсестра сжалась, одеяло соскользнуло с её плеч. Она выглядела абсолютно раздавленной.
– Что же мне теперь делать? – прошептала она.
Багрицкий встал и прошелся по комнате. Он чувствовал себя триумфатором. Испуг есть, неуверенность тоже, значит, есть над чем работать. Уже мысленно составлял рапорт начальству о том, что в связи с появлением в госпитале лица, побывавшего в руках врага и представляющего потенциальную угрозу, а также ввиду неполноты досмотра со стороны особого отдела, (обязательно это подчеркнуть!), он, подполковник Багрицкий, считает своим служебным долгом остаться для проведения дополнительной проверки сроком на... ну, скажем, на неделю. А там видно будет.
Он повернулся к Вале.
– Что делать? – переспросил он, меняя тон на более сочувственный. – Для начала успокоиться. Я же не говорю, что вы виноваты. Просто нужно прояснить все обстоятельства. Для вашей же безопасности. А для этого мне придется задержаться здесь еще на некоторое время. И работать. Работать с вами, с документами, свидетелями. А вы, Валя, должны мне помочь. Вспоминать. Каждую минуту, каждую мелочь. Идёт?
Она кивнула, не поднимая головы. Багрицкий улыбнулся своей хищной, внутренней улыбкой.
– Ну и отлично. Вот видите, как хорошо, что мы поговорили. Отдыхайте пока. Я зайду завтра.
Клим Андреевич вышел из палаты, чувствуя необычайный прилив сил. Плечи расправились, в глазах зажегся охотничий огонек. Да, он лишился Соболева. Но судьба, как жестокая, но справедливая женщина, подкинула ему новую игрушку. Может, она и не такая жирная, как главный хирург, но если её правильно раскрутить... Кто знает, куда приведет это расследование? Может, оно выведет на целое гнездо изменников? И тогда... Тогда о деле Соболева все забудут, а он, Багрицкий, снова окажется на коне, да еще и с лавровым венком победителя на шее.
Следователь быстро зашагал в свой кабинет, чтобы немедленно составить бумаги. Отъезд отменялся. Знак судьбы был принят и истолкован верно. Оставалось лишь одно – сделать так, чтобы эта испуганная женщина с усталыми глазами стала тем самым козырем, который перекроет всю его проигрышную партию. А чиста она перед Богом и людьми или нет, его не волновало. Важнее был отработанный механизм подозрения. Всё остальное – лишь средство для достижения цели.