- Яловая! Пустоцвет! - серчала на неё свекровь Марфа Афанасьевна, когда Пелагея, довольная, что в очередной раз не понесла, развешивала стирку за сараем, подальше от мужских глаз.
- Всему свое время, мама, - бормотала она, тщательно скрывая улыбку. Пусть злится, ей-то что? Кому, как не Пелагее, знать, что с дитем у неё только хлопот прибавится? Разве ж свекровь поможет ей? Разве ж будет она беречь невестку, которую из родительского дома взяли в прислуги, обменяв её на корову и кур и сделав разменной монетой? Её, живого человека...
Нет, повременит она с дитём!
Глава 1
Борис все реже ночевал дома. Приходил под утро, крадучись по избе, входил тихонько в комнатку, ложился на кровать, отворачивался к стене и храпел, а Пелагея была тому рада - в такие ночи она чувствовала себя спокойно. Знала, что гуляет он, но вовсе не ревновала. Даже благодарна была в душе тем, кто его привечал.
Борис не обижал её, руки не поднимал, слова грубые не говорил. Но и любви с его стороны не было, не было и заботы.
Он никогда не защищал её перед матерью, не жалел, когда она носила тяжелые ведра или морозила руки в ледяной воде. Он всегда говорил, что мать жизнь прожила и ей лучше знать.
И так длилось два года. Тогда Пелагея вспомнила материны слова, что для кого-то годы словно миг один пролетают, а для кого-то вечностью кажутся. Для неё же это было беспросветной мглой.
***
А к осени 1928 года по деревне поползли страшные слухи: про раскулачивание в их землях, про высылки, про то, что у богатых будут отбирать все до нитки и устранять кулаков как эксплуататоров, как класс, что будет происходить искоренение социальной группы зажиточных крестьян. Семен Путцев всё зубы скалил, да хорохорился:
- Меня не тронут! У меня в исполкоме свой человек есть. Да и в селе меня уважают. Кто подымет руку на того, кто налогов платит больше, чем добрая половина села? Кто тронет того, кто излишки сдает немалые? А кто ж будет землю у леса обрабатывать? У кого, окромя меня, молотилка имеется?
Марфа тоже не верила:
- Кто тронет нас? За что? Мы работящие, не эксплуататоры какие бессовестные. Сами спину гнем от темна до темна, а людям, что на помощь выходят, копеечкой платим. Государству что надо, то и уплачиваем.
Пелагея в душе усмехалась. Вот именно, копеечкой платят они людям. Слишком ничтожной была их плата за труд. И деваться односельчанам некуда - вот Еремей гусей пасет целый день за что? За крынку молока, да горсточку крупы, чтобы двух сыновей накормить. Или вот Гуля, татарочка, вдова и мать четверых детей на поле работает под солнцем на износ, чтобы заработать кулек муки, да чуток крупы, и накормить ребятишек. Жадны были Путцовы, но всё считали себя благодетелями. Ежели копейку какую дадут, так и в труде сполна за неё спросят.
Но все же страх холодком полз по спине: если раскулачат, она, как жена Бориса, с ними пострадает. А вскоре уж и до свекров стало доходить, что человек тот важный в городе может не помочь, опасались немного, да давай прятать свое добро, раздавать по дальним родственникам иконы, ткани, да кожаные изделия на сохранение. О том, что их могут выселить, Путцевы даже не думали, они лишь за добро свое боялись.
***
Игнат жалел Пелагею, и разругался с отцом и мачехой, когда узнал, что её замуж выдали без любви, по сути, сделав из неё разменную монету, обменяв на корову да птицу во двор.
Но всё же со временем помирился, стал приезжать в село и видел, что Пелагея несчастна. Да и его счастливым уже нельзя было назвать - сам не понял Игнат, когда влюбился в неё. Корил себя, ругал, но в то же время понимал - почему бы ему не любить её? Не сестра она ему кровная, не родственница. А что с другим венчана - так пусть, это ему не помешает любить её, да наблюдать за ней со стороны. Но, когда в очередной раз он приехал в село, встретился с сыном председателя сельского совета, с которым дружил с раннего детства. Слово за слово, стакан браги за стаканом, да проболтался Ефим, что бумаги на Путцевых готовят, что раскулачат их со дня на день, да вышлют из села. Похолодел от этой мысли Игнат - как же вовремя он приехал, словно неведомая сила его привела в село в тот день.
На следующее утро, едва забрезжил рассвет, пробравшись огородами, он стал ждать, когда Пелагея выйдет из дома и пойдет доить коров. Знал он, что это её забота...
- Пелагея, - тихо позвал он, едва увидел её с ведрами у коровника. Только начало рассветать, а она уже на ногах.
- Игнат! - ахнула она. - Ты что тут делаешь? Отчего, как вор, таишься? И когда ты приехал?
- Вчера приехал, ближе к вечеру. Я с Ефимом встречался, не мог дождаться дня, боялся, что могу не успеть. Слушай меня, Поля ( он всегда звал её так, сокращая имя), не сегодня, так завтра раскулачивать будут твою семью, еще и на соседей ваших, Мишиных, бумаги готовят. Не только раскулачиванию, а выселению вы подлежите, так как эксплуататорами ваша семья признана. Всех под одну гребенку сгребут, разбираться не станут.
- Как выселению? Куда?
- Вот того я не знаю, - подал он плечами.
- Никуда я с ними не поеду, я к матери жить вернусь. Не расписаны мы с Борисом, а только венчаны, - не поверила Пелагея.
- А в сельском совете ты как жена его числишься, коли в доме ты его живешь. Поленька, бежать тебе надо, слышишь?
- Как это бежать? Куда?
- Да хоть куда глаза глядят! Хоть со мной в город. У меня знакомец есть, он любые документы сделает, какие надо. Век тебя не найдут.
- А мама как же? - испугалась Пелагея.
- А что мама? Она через меня будет знать, где ты, сможет тебя навещать, а вот тебе в село лучше ни ногой.
- Я боюсь, Игнат. Ну почему сразу выселять? Может, заберут добро, так и оставят в покое.
- Нет, Пелагея. Нет, - покачал он головой. - Я точно знаю.
В это время послышался голос Марфы Афанасьевны, а Пелагея, шепнув Игнату:
- Жди меня за околицей у старого дуба к полудню, - и скрылась в коровнике.
Игнат же, крадучись, скрылся огородом вдоль забора с участка Путцевых.
Большого труда стоило Пелагее скрывать свои намерения. Нет, она была учтива со свекрами и с мужем, выполяла их поручения, слышала вновь недовольства по тому поводу, что бесплодная она, словно дерево ссохшееся, и что всё она делает не так, как надо, и что другую невестку надо было сосватать, и удерживала себя Пелагея, чтобы не рассмеяться им в глаза, и не сказать, что скоро кончится их эксплуататорское время. Никем командовать они не смогут - ни работниками, ни невесткой.
Пошел Семен Ильич проверить молотилку, да поговорить ему хотелось с сельсоветскими, авось, они новости какие скажут, чтобы нос по ветру держать. Может, уже пора двор от животины очищать, чтоб этим прохвостам ничего не досталось? Всё еще сомневался он, что до него дотянутся руки тех, кто раскулачивает. Но надо быть настороже. Себя же он кулаком не считал, не считал и эксплуататором, а в душе мнил себя благодетелем и честным человеком.
Марфа Афанасьевна к дочери своей старшей пошла, у той ребенок заболел и она каждый день туда наведывалась, по своим делам и Борис отбыл. Пелагея только и ждала, когда все по обыкновению избу покинут. Они будут уверены, что молодая хозяйка щей наварит к их приходу, да пироги испечет, как свекровь наказывала - с рыбой и капустой. Да как бы не так! Пелагея покидала в мешок свои вещи, огородами, как и Игнат, покинула ненавистный дом и бросилась полями к околице и старому дубу. Она боялась, что Игнат спьяну чего напутал и наболтал, а ну, как не придет он? Даже сомневаться стала, так как время шло, а он не появлялся. Наконец она услышала свист со стороны леса и обернулась, увидев Игната, который махнул ей рукой.
Перебросив мешок с вещами за плечо, она бросилась к нему в лесную чащу.
****
В городе Игнат привел Пелагею к своему знакомому.
- От кого ж скрываешься, красавица? - откинув со лба черные кудри, спросил молодой человек по имени Давид. - От отца, или от мужа сбежала?
- Не твое дело, - оборвал его Игнат. - Делай, что просят, тем более, что не за бесплатно. Документ делай новый, как договаривались.
- Подумаешь, прям спросить нельзя, - пожал плечами Давид, но принялся за работу.
По новым документам, которые они получили на следующий день, она теперь была Румянцевой Полиной Петровной. Дата рождения та же.
- Румянцева? - удивилась она.
- Да, Румянцева. У тебя будет моя фамилия. Отец мой тебя не удочерил, ты носила фамилию своего бати, ведь с Путцевым вы даже расписаны не были, только венчаны. Имя тебе сократили, остальное оставили. Была ты Семенова Пелагея Петровна, стала Румянцева Полина Петровна. И теперь по документам выходит, что ты моя жена. Как-то так...
- Твоя жена? - удивленно глядела на него Пелагея.
- Ага, - кивнул Игнат. - А что, так проще. У меня комнатка небольшая есть в общежитии фабричном, а как я тебя туда приведу, если ты никем мне приходишься?
- Игнат, ну ты и плут, - прошептала она. - Ты ведь мне почти что брат.
- Какой же брат? Батьки разные, матери тоже. Обижать я тебя не собираюсь, по мне, лучше жить в общежитии и на фабрике работать, чем быть женой Борьки Путцева, да в ссылку с ним отправиться.
Она согласилась с ним, но все же, как было необычным то, что она теперь жена Игната. Второй раз она выходит замуж не по велению сердца.
Он привел её в общежитие, указал на кровать, на которой она будет спать. Комната у него была маленькая совсем, крохотная, но все же места для матраса, который он кинул у стены для себя, хватало. Это даже не комната была, а чулан без окон.
А через неделю, когда она вся извелась, думая о матери, Игнат поехал в деревню. Вернулся он через два дня, довольный, сказал, что родители так и поняли, что Пелагея с ним сбежала. Даже Иван перекрестился, убедившись, что так и есть, ибо страшные дела творились в те дни. Хоть и не любил он падчерицу, как дочь, а все же худого, что случилось с Путцевыми, он ей не желал.
- На следующий день после твоего побега Путцевых раскулачили, - сказал он, вернувшись. - Все описали, выгребли со двора и из дома, а самих отправили, как говорят, в Сибирский край. Успели Путцевы трех свиней продать, да козу. И те деньги у них забрали. А те сутки до раскулачивания тебя искали. Борис, что бешенный, бегал по селу, к нашим забегал, да только отец и мать, глядя на него, промолчали, не сказали, что я приезжал. Мало кто меня видел.
- А Ефим... Он же мог сказать. А если меня уже ищут?
- Фимка не скажет, он.. - Игнат покраснел, глядя на неё.
- Он знал, что ты меня с собой позовешь, так ведь? - ахнула Пелагея.
- Знал. И о том, как ты дорога мне, только мой дружок и знал, оттого и проболтался, сказал то, что услышал от своего отца. Так вот, свекры твои тоже шумели, обещались разнести дом родителей на щепки, если ты не явишься, но на следующее утро им уже было не до тебя...
- Скажи, а мама и дядя Ваня... Они знают, что я живу теперь по другим документам, и что я женой твоей числюсь?
- Знают. Мать твоя аж в ноги мне кинулась, что сберег тебя от беды, да вот я ей наказал более так не делать. Чего вздумала-то на колени падать? - смутился Игнат. - Обещалася она приехать, как шум поутихнет. В селе, конечно, тебя еще ищут, но не особо стараются. Те, кто улыбался Путцевым, теперь говорят о них с презрением и плюются, вспоминая их.
Пелагея обняла Игната, и тот сжал её в объятих. И только сейчас, почувствовав его тепло, его запах, она вдруг поняла, что в безопасности. И коли беда какая грянет, так он её от этой беды убережет.
Она теперь не будет разменной монетой, она теперь будет счастливой!
ГЛАВА 3