Мария потеряла своего мужа Петра в октябре 1918 года, который сложил свою голову в Гражданской. На то время у неё была десятилетняя дочка Пелагея, небольшая хилая избушка, и из всего богатства в подворье - корова, да десяток кур.
Два года Мария маялась одна. Работала за двоих, но разве женщина без мужа хозяйство поднимет? Крыша прохудилась, корова однажды к вечеру с луга хворая пришла и под утро померла, оставив Марию и Пелагею без молока. Ходила женщина на поденщину к зажиточным - полола, убирала двор, стирала чужим людям за плату. А вечерами, уставшая, садилась на завалинку, смотрела на дорогу и думала, как ей жить дальше, как с голоду не помереть.
Иван в их дворе появился на Пасху, апрельским днем. Пришел в нарядной рубашке, с гостинцами для неё и для дочери. Хоть и простой мужик, а поглядеть, так очень уж справный. Вдовец, года четыре как без жены, сын Игнат пару месяцев назад, едва семнадцать годков справил, в город на фабрику подался работать. Сам Игнат на станции работал, рублики у него водились.
Пришел, да и прижился в доме Марии. Любовь у них тихая случилась.
А через месяц Мария и Иван венчались в храме, что еще действовал, да и забрал мужик к себе супругу и её дочь из ветхого жилья с протекающей крышей.
И вроде бы все было ладно да складно, не обижал Иван Пелагею, да вот только теплоты от него девчонка не чувствовала. Словно раздражала она его. Вроде бы похвалит за усердие, но обязательно скажет, что если бы она сделала иначе, то лучше бы вышло. Двенадцатилетняя девочка старалась, но, казалось, её каждое усердие слишком обесценивалось. Мать не замечала этого, да и что скажешь, к чему придраться? Отчим не лупит девчонку, не кричит, не ругает её. А что указывает на ошибки - так то разве плохо? Учит он её. Другие отцы своих дочек вожжами учат, а он и пальцем не трогает. Да вот только холодность и равнодушие похлеще вожжей Пелагею ударяли. Она чувствовала себя лишней в этом доме.
***
Игнат приехал в первый раз через год после венчания. Высокий, плечистый восемнадцатилетний паренек. Услыхал он от отца, как он называет Пелагею Палашей, а за глаза Палашкой, так нахмурился.
- Ты чего девчонку обижаешь, батя? - спрашивал Игнат.
- А кто обижает? - удивился Иван. - Да я её пальцем не тронул ни разу!
- Думаешь, приятно слышать, как ты её называешь? Палашка! Как кошку кличешь. А она жене твоей дочь родная.
- А как же её звать? Как взрослую - Пелагея?
- Можно и Полей... Полюшкой...
- Молод еще меня учить, - буркнул Иван, но как-то неуверенно.
После того приезда Игнат стал наведываться чаще. То косить поможет, то дров наколет. Он сам не понимал, почему ему вдруг стало жаль эту девчонку. Вроде бы, не родная душа, а вдруг вспомнилось ему, сколь отец суров бывает, и все боялся, как бы однажды он не обидел её крепко. Только вот он и предположить не мог, что Пелагея однажды станет для его отца разменной монетой.
****
Августовским днем 1926 года, умаявшись от жары и от работы Пелагея легла вздремнуть ненадолго, как вдруг проснулась оттого, что в избе громко разговаривали. И голоса она узнала - мать, отчим и сосед Семен Путцев, что крепким хозяйственником слыл.
- Сватать твою дочь пришел, Мария, - говорил Семен. - Хочу, чтобы твоя Поля стала женой для моего Бориса.
Мария удивленно воскликнула:
- Семен Ильич, да какое сватанье? Девчонка молодая еще, куда ей замуж?
- Так самый возраст, Марьюшка! Сколько ей годков? Восемнадцать, ежели не ошибаюсь? Родила ты её, когда матушка моя померла, стало быть - верно рассчитал. Ты, помнится мне, в шестнадцать лет за Петра замуж выходила, а дочери уж поболее годков. Ты подумай, Марьюшка, дочка-то твоя пристроена будет. Мы ж с Петром приятелями были, на том свете он порадуется. Дом у нас - полная чаша, Бориска с неё глаз не сводит, да и нам с супругой такая невестка будет по душе - работящая, крепкая.
- А что, дело говорит Семен Ильич, - послышался голос отчима. - Лучшего жениха твоей дочери не сыскать.
Слова "твоей дочери" заставили юную Пелагею поморщиться - она как была для него чужой, так и осталась.
- Сказывают люди, что гуляет Бориска твой, Семен Ильич. Что девчат портит, - произнесла Мария.
- Девчата те сами не прочь испортиться, - хохотнул мужик, - а что гуляет, так молодо-зелено. Кто не был молодым? Вот женится и остепенится. А за Пелагеюшку вашу я вам корову дам. Первотелку, здоровую, ярославской породы. К ней еще три десятка кур и тканей.
Пелагея, услышав про корову, выскочила из-за занавески, решив остановить эти нелепые торги.
- Это что же, я стою аж целую корову, три десятка кур и тряпье? - усмехнулась она, глядя на отчима, мать и Семена Ильича.
- Ты чего, Пелагея? Я ж с добром пришел. Цены нет тебе, - Семен Ильич смутился и пригладил усы. - Такого богатства ни у кого не будет, чтоб за тебя отдать. А то, что я предлагаю - так то посильная помощь сватам, по-родственному, так сказать.
- Я не пойду замуж за Бориса.
- Пойдешь, дочка, - притворно ласково произнес Иван. - Потом поймешь, что лучшего мужа и желать было нельзя. А ежели бы нас когда кто по-молодости спрашивал, на ком мы жениться хотим и за кого замуж выходить, то и свадеб бы у нас не было, и люд бы весь вымер. Пойдешь замуж, и поймешь, какое счастье тебе в руки само приплыло, потом нас с мамкой еще благодарить будешь.
Плакала Пелагея, но мать, разговаривая с ней вечером, смогла убедить её, что все к лучшему, что её так же замуж выдавали за нелюбимого, ревела она, сбежать хотела, но, как оказалось, любовь её в том браке ждала. Полюбили они с Петром друг друга, то есть с отцом её. И она Бориса полюбит. Зато какая жизнь её ждет! Все подружки обзавидуются, и она как у Христа за пазухой в семье Путцевых жить будет. Знает Мария, что у дочери сердце свободно, так отчего бы любовь к Борису в него не пустить?
- Ежели любовь была у тебя к отцу, так зачем ты за дядю Ваню замуж пошла так скоро? - засомневалась Пелагея.
- Тут уж не знаешь, скоро это или нет, - пожала плечами Мария. - Для кого-то полгода - это миг, а для кого-то целая вечность. Мне в трудности, с дитем в доме с прохудившейся крышей и, порой без каши на столе, каждый день вечностью казался. С Иваном оно как-то полегче стало... Да и бабий век ведь недолог. Я думала, у нас еще ребятенок родится, но отчего-то не выходит, - она вздохнула. - Зато, если ты выйдешь замуж за Бориса, я спокойна буду, что дочь моя в довольствии живет да в достатке, и внуки мои без куска хлеба сидеть не будут.
Уговаривала её мать, и плакала, а отчим придирки усилил и довел Пелагею до того, что она в сердцах согласие дала, лишь бы уйти из дома, где лишней она была, разменной монетой стала...
****
Свадьба была веселая, на все село песни пели. Церковь еще действовала, потому и обвенчались Борис да Пелагея.
- Матерью меня теперь зови, - велела Марфа Афанасьевна, когда Пелагея обратилась к ней по имени-отчеству. - А Семена Ильича, значит, отцом. Теперь мы твоя семья, мы твоими родителями стали.
В первую брачную ночь, когда Борис уснул, Пелагея плакала, уткнувшись в подушку. А наутро вытерла слезы - не надо, чтобы он видел её слабость.
Кое-как Пелагея вытерпела второй день свадьбы, а на следующее утро, чуть свет, Марфа Афанасьевна её разбудила - надо было корову доить и завтрак готовить. Да разбудило грубо, как будто бы не рассвет за окном был, а полдень.
И уже через несколько дней она ненавидела избу Путцевых . Крепкую, богатую, с резными наличниками, с полным двором, с набитыми погребами. Но для неё она была заточением. Пелагея в нем была словно крепостная. Тогда и поняла она, зачем им нужна была невестка - чтобы батрачить на них. Старшие сестры Бориса замуж повыходили и разлетелись из родного гнезда, вот Марфе Афанасьевне и нужна была тихая безропотная невестка, чтобы обслуживала всю семью.
****
Большим секретом её стала бабка Шура, жившая на краю села в маленькой избушке. Старуху считали знахаркой, побаивались, но ходили к ней тайком. Пелагея пришла к ней через месяц, когда поняла, что не хочет рожать детей от Бориса.
- Бабушка Шура, помоги! Дела женские пришли, аж обрадовалась я. Только вот боюсь, что понесу я рано или поздно от нелюбимого мужа... Дай травки какой, чтобы того не случилось.
Баба Шура долго смотрела на нее подслеповатыми глазами, потом вздохнула:
- Тяжелую долю ты себе выбираешь, девочка. Бездетную в деревне за человека не считают. И чего тебе вздумалось ребятенка остерегаться? Дети ведь в радость всегда. У меня своих нет, так чужих всю жизнь нянькала. А у тебя и мужик есть, и дом полная чаша.
- Не дом это, баб Шур. Не дом... Тюрьма это, в которой я задыхаюсь, - Пелагея разревелась. - Я бы хотела ребеночка, но не от него. Не могу я... Тошно мне рядом с Борькой. Хоть руки на себя накладывай. А уйти некуда, отчим не примет, а если примет, так изводить станет.
Старуха покачала головой, но протянула ей мешочек.
- Ты только аккуратно, сейчас научу, как заваривать и пить. Только вот, девонька, менять судьбу тебе надобно, иначе и правда, руки на себя наложишь.
Произнесла слова благодарности Пелагея, да ушла домой. С тех пор она время от времени тайком забредала к бабе Шуре за травками, и о, чудо, они помогали не понести от Бориса.
ГЛАВА 2