– Опять завёлся – соседка кивнула на окно, за которым, даже сквозь двойные рамы, было слышно, как во дворе заурчал двигатель старого грузовика. Я вздохнула и поставила чашку.
Шесть лет. Шесть лет я живу с этим грохотом.
Когда муж умер, скоропостижно, в пятьдесят шесть, просто не проснулся утром, я думала, хуже уже не будет. Сын как раз поступил в институт в другом городе, квартира опустела, и я осталась одна в этих стенах, где каждый угол пахнет Валерой. А через пару лет, когда я уже потихоньку начала привыкать к одиночеству, въехал он. Николай. В квартиру этажом выше.
Первое впечатление было – как обухом по голове.
Я как раз выходила из квартиры с мусорным ведром, а он поднимался с двумя здоровенными сумками. В рубашке с коротким рукавом, хотя ноябрь на дворе, и от него пахло перегаром и машинным маслом. Он оглядел меня с ног до головы, усмехнулся и сказал:
– Здарова, соседка. Музыку громко люблю. Привыкай.
И ушёл, грохоча сумками по ступенькам.
Я тогда подумала: «Господи, за что?». Но даже представить не могла, во что это выльется.
====
Первый год был просто шумным.
Я человек старой закалки, всю жизнь на заводе чертёжником, люблю тишину. Вечером – книга, телевизор негромко, вязание. А у него каждую пятницу – гости. Музыка такая, что у меня люстра дрожит, прямо сверху долбит. Я сначала терпела. Мало ли, человек обмывает новоселье. Потом месяц прошёл, второй – а оно не прекращается.
В первую зиму я четыре раза вызывала полицию.
Приезжают, поднимаются к нему, стучат. Он открывает – трезвый, улыбается. «Да тихо у меня, товарищи, это, наверное, снизу шумят». Полиция уезжает, а через полчаса топот и шум с новой силой – видимо, он выжидал, пока патруль отъедет. Я сидела на кухне, смотрела на часы, два ночи, три, четыре, и считала, сколько времени у меня украли.
Я пошла к участковому. Тот развёл руками: «Меры примем». Меры не принимались. Я писала жалобы — четырнадцать штук за все годы, все с регистрацией. Хранила копии в отдельной папке. Двадцать пять тысяч рублей ушло на беруши, снотворное, успокоительное.
Я сидела ночами, затыкала уши и смотрела в потолок. И ненавидела его. Каждой клеткой.
– Да что ж ты за человек такой, – шептала я в подушку. – Ирод.
А он даже не знал. Ему было всё равно.
====
Второй год принёс войну.
В тот вечер я уехала к сестре на день рождения, вернулась поздно. Открываю дверь – а по прихожей вода течёт. Я в ванную – а там потоп. Сверху капает, на полу сантиметра три воды.
Я поднялась к нему. Позвонила раз, другой — тишина. Потом дверь открывается, стоит он, красный, глаза мутные.
– Чего надо?
– Ты меня залил! – кричу. – У меня там всё плывёт!
– А, – говорит. – Я ванну набирал, заснул. Бывает.
И дверь захлопнул.
Я стояла на лестнице и тряслась. От злости. От бессилия. От того, что он даже не извинился.
На следующий день я написала заявление в ЖЭК. Пришла комиссия, составила акт. Коля должен был делать ремонт за свой счёт. Он приходил ко мне, смотрел на разводы на потолке, чесал затылок:
– Ладно, сделаю.
Две недели он возился. Шпаклевал, белил. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела, как он работает. Молча. Он тоже молчал. Только раз спросил:
– Мужика-то нет у тебя?
– Нет, – ответила я. – Вдова я.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Ремонт он сделал. А я поняла — война продолжается. Потому что ночами музыка всё так же гремела.
Я клеила в коридоре новые обои и думала: «За что мне это наказание?»
====
Третий год — публичный позор.
Шла вышла из дома, собралась на почту квитанции оплатить. Иду, ноги болят – артрит давал о себе знать, суставы крутило к погоде. А он во дворе с мужиками стоит, возится с этим своим ЗИЛом. Я прохожу мимо, стараюсь не смотреть. А он вдруг кричит на весь двор:
– Опять жаловаться побежала, старая? Участкового вызвать хочешь? Да вызывай! Мне скрывать нечего!
Я остановилась. Мужики засмеялись. А я смотрю на него и чувствую, как лицо горит. Почтальонша, Зина, стоит рядом, смотрит на меня. Соседи из окон выглядывают.
И я сорвалась.
– А ты не ори! – крикнула я. – Ты лучше вспомни, как тебя в вытрезвитель во вторник забирали! Весь подъезд провонял перегаром! Стыдно должно быть, в твои-то годы!
Тишина во дворе настала. Мужики перестали смеяться. Коля побелел. Сжал гаечный ключ так, что костяшки побелели.
– Иди, – сказал он тихо. – Иди, пока цела.
Соседка Галина потом сказала: «Зря ты при людях. Мужик он самолюбивый. Ещё что сделает». Я и сама знала – зря. Но внутри всё кипело.
====
Четвёртый год – страх.
Я проснулась от грохота в два ночи. Кто-то ломился в дверь. Молотил кулаками так, что петли звенели.
– Открой! Открой, кому сказал!
Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Посмотрела в глазок – он. Коля. Пьяный в стельку, шатается, орёт.
– Открой, старая, поговорить надо!
Я не дышала. Боялась, что услышит моё дыхание за дверью. Он продолжал колотить. Минуту. Две. Пять. Я прижимала руки к груди и считала удары сердца.
Потом он упал тут же у двери.
Я вызвала полицию и написала заявление. Колю опять забрали в вытрезвитель. Составили протокол за мелкое хулиганство. Ему выписали штраф. Две тысячи рублей.
Я думала: «Всё, теперь отстанет». Но утром он вышел из подъезда – и я увидела его глаза.
Они были трезвые. И злые. Очень злые.
Он посмотрел на меня. Просто посмотрел – и пошёл к своей машине. Я поняла: это не конец. Это только начало.
А через месяц случилось то, чего я не ожидала.
В тот вечер я возвращалась от сестры. Чувствовала себя не очень – голова кружилась, но думала, что просто давление. Захожу в подъезд, начинаю подниматься по лестнице. И тут вдруг темнота в глазах, стены поплыли. Я схватилась за перила, но ноги подкосились. Упала прямо на ступеньках.
Лежу, слышу, как сердце колотится где-то в ушах, и дышать тяжело. Пытаюсь встать – не могу. Руки не слушаются.
И тут сверху шаги. Кто-то спускается. Я вижу его ботинки, потом лицо.
– Лена?! Ты чего?
Это Коля. Он наклонился надо мной, глаза испуганные.
– Плохо... – выдавила я.
– Врача вызвать?
Я попыталась кивнуть, но он уже подхватил меня на руки – легко, как пушинку.
– Сам довезу, скорее будет.
Я хотела сказать, что нельзя, что «скорая» нужна, но язык не слушался. Он нёс меня вниз, а я смотрела на его лицо. Оно было сосредоточенное, серьезное.
В машине он всё время говорил:
– Держись, слышишь? Не смей умирать. Я тебя довезу. Ты только держись.
Я лежала на сиденье, смотрела в потёртый потолок кабины и чувствовала, как пахнет бензином, машинным маслом и ещё чем-то. Табаком, наверное.
И вдруг я поняла, что не боюсь.
В больнице врачи сказали: микроинсульт, вовремя привезли, повезло. Если бы ещё полчаса – могло быть хуже.
Коля сидел в коридоре, пока меня обследовали. Потом зашёл в палату. Стоял у двери, мял в руках кепку.
– Жива? – спросил.
– Жива, – ответила я.
Он кивнул и вышел.
====
А через неделю я выписалась. Вернулась домой. В двери была записка: «Если надо чего – стучи». И номер телефона.
Я стояла и смотрела на эти корявые буквы. Шесть лет вражды. Шесть лет ненависти. А в итоге – он меня спас.
Вечером я поднялась к нему. Постучала.
Он открыл. Трезвый. В руках кружка с чаем.
– Заходи, – сказал.
Я зашла. В квартире было чисто. Неожиданно чисто. На стене висела фотография женщины – немолодой уже, с добрым лицом.
– Жена? – спросила я.
Он кивнул.
– Семь лет как умерла. Рак. Я тогда и запил. Квартиру вот поменял, не смог там остаться. С тех пор никак не остановлюсь. Только когда за баранку сажусь – тогда трезвый. Машину жалко.
Я села на табуретку. Молчала. А он говорил. Про неё. Про то, как они тридцать лет прожили. Как она его из армии ждала. Как болела – долго, тяжело. Как он не смог её спасти.
Я слушала и чувствовала, как внутри всё переворачивается.
– А ты почему одна? – спросил он.
– Валера умер. Восемь лет назад. Проснулась – а его нет.
Коля кивнул. И мы сидели молча. И это молчание не было враждебным. Оно было... общим.
====
Прошёл год.
Коля живёт у меня. Он занял маленькую комнату, где раньше сын жил. Свою квартиру сдал - помогли знакомые. Нужно выплатить долги, что накопились пока пил. Иначе квартиру отберут.
С тех пор ни разу не выпил. Устроился сторожем в гараж. Работает, получает деньги, отдаёт мне половину на продукты.
По вечерам мы пьём чай на кухне. Он рассказывает про свою жизнь, я – про Валеру, про сына. Иногда молчим, и это молчание не тяготит. Он починил мне кран на кухне, повесил полку в ванной, каждое утро выносит мусор. По пятницам приносит цветы – простые, ромашки, из ларька у метро. Я ставлю их в вазу и думаю: зачем он это делает? Просто по-соседски? Или...
Мы не говорим об этом. Не обсуждаем, кто мы друг другу. Просто живём. Ужинаем вместе, смотрим телевизор. Он засыпает в кресле, я укрываю его пледом. Иногда ловлю его взгляд на себе – и отвожу глаза.
А соседи шепчутся за спиной. Вчера приходил участковый. Кто-то из соседей написал жалобу. Что я «притон организовала», что у меня «жилец без регистрации», что «по ночам шум» (хотя ночами у нас тишина – Коля спит, а я вяжу).
Участковый посмотрел на меня, вздохнул.
– Елена Ивановна, вы же сами на него годами жаловались. А теперь защищаете. Люди не понимают.
– А я и не прошу, чтобы понимали, – ответила я.
Он ушёл. А Коля собрал вещи. Стоял в прихожей с сумкой, смотрел на дверь.
– Не хочу тебе проблем, Лен. Пойду я.
Я взяла его за руку.
– Никуда ты не пойдёшь.
Он посмотрел на меня. В глазах – благодарность. И страх. И надежда. Поставил сумку на пол. Остался.
Но соседи не успокоятся. Завтра иду к участковому — объяснять, что он мне не чужой. А кто он мне? Сама не пойму. Друг? Сосед? Или уже больше?
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать