Я нашла письмо из банка в почтовом ящике. Обычный конверт, белый, с логотипом. «Уважаемый Кирилл Сергеевич, уведомляем вас о просрочке ежемесячного платежа по договору потребительского кредита номер...» Дальше — цифры. Сумма кредита — два миллиона рублей. Срок — шестьдесят месяцев. Ежемесячный платёж — сорок шесть тысяч семьсот рублей. Просрочка — тридцать два дня. Начислены пени — три тысячи восемьсот четырнадцать рублей.
Я стояла у почтовых ящиков в подъезде и перечитывала. Три раза. Буквы не менялись. Два миллиона. Потребительский. Сорок шесть тысяч семьсот в месяц. На пять лет.
Я — бухгалтер. Я каждый день работаю с цифрами. Я веду сметы, считаю налоги, проверяю отчётности. Цифры — мой язык. И эти цифры говорили мне вещь, от которой ноги стали ватными: мой муж взял кредит на два миллиона рублей, и я об этом не знала.
Я поднялась домой. Четвёртый этаж, сорок две ступеньки, я их считала каждый день — привычка, бухгалтерская, всё считать. Сорок две ступеньки, которые в тот вечер показались мне как сто.
Варя сидела в комнате, рисовала. Четыре года, тихая, сосредоточённая — в меня. Кирилл сидел на кухне, с ноутбуком. Как обычно. Как каждый вечер. Я видела этот ноутбук последние полгода — экран развёрнут от меня, Кирилл закрывал вкладки, когда я подходила. Я думала — работа. Или ерунда какая-нибудь. Я доверяла.
— Кирилл, — сказала я. Положила конверт на стол. Рядом с его чашкой кофе, рядом с клавиатурой, рядом с ноутбуком, на экране которого я успела увидеть — за долю секунды, до того как он захлопнул крышку — графики. Зелёные и красные линии, столбики, числа.
Он посмотрел на конверт. Потом на меня. И я увидела его лицо. Не испуг — нет. Облегчение. Как у человека, который четыре месяца нёс мешок с камнями и наконец бросил. Плечи опустились. Выдохнул. Почти расслабился.
— Даш, я хотел тебе сказать.
— Когда?
— Ну... когда получится.
— Два миллиона, Кирилл. Когда бы у тебя получилось?
Он закрыл ноутбук. Отодвинул чашку. Сел ровнее. И начал рассказывать.
Я сяду с начала. Потому что история длиннее, чем один конверт.
Мы женаты семь лет. С две тысячи девятнадцатого. Мне тогда было двадцать три, ему двадцать шесть. Я работала помощником бухгалтера, он — младшим разработчиком. Зарабатывали на двоих восемьдесят тысяч. Снимали однушку за двадцать. Жили скромно, но нормально. Считали каждый рубль — это я научила. Таблица расходов, конверты по категориям, подушка безопасности. Я всё вела. Он отдавал зарплату, я распределяла. Так мы договорились. Так работало.
В две тысячи двадцать первом родилась Варя. В две тысячи двадцать втором купили квартиру в ипотеку. Двушка, сорок семь метров, новостройка, окраина. Первоначальный — семьсот тысяч, три года копили. Ипотека — двадцать восемь тысяч четыреста в месяц, на пятнадцать лет. Осталось одиннадцать.
Кирилл вырос — стал миддлом, потом сеньором. Зарплата — девяносто пять тысяч. Моя — пятьдесят две. На двоих — сто сорок семь. Минус ипотека — двадцать восемь. Минус коммуналка — семь. Минус продукты — тридцать. Минус Варя — садик, одежда, врачи — двенадцать. Минус транспорт — пять. Минус бытовое — пять. Остаётся шестьдесят тысяч. Из них двадцать — подушка, которую я откладывала на накопительный счёт. Сорок — на всё остальное: одежда, лекарства, подарки, ремонт, непредвиденное.
Я знала каждый рубль. Каждый. Таблица в экселе, двадцать три столбца, цветовая кодировка. Зелёное — норма. Жёлтое — перерасход. Красное — тревога. За семь лет красного не было ни разу.
А потом стало красным всё.
Кирилл рассказывал полчаса. Сидел на кухне, смотрел в стол и говорил. Без пауз, без оправданий — просто факты. Как будто тоже был бухгалтером и зачитывал отчёт. Только отчёт был про катастрофу.
Началось в октябре прошлого года. Коллега на работе — Лёша, тридцать лет, фронтенд-разработчик — рассказал Кириллу про криптовалюту. Не про биткоин — про «перспективный токен», новый проект, «команда из Сингапура, белая бумага на тридцать страниц, листинг на бирже через два месяца». Лёша вложил двести тысяч и за три недели удвоил. Показал скриншот кошелька.
Кирилл загорелся. Я не знала — он мне не говорил. Потому что знал, что я скажу. Я бы сказала: «Нет. Это спекуляция. Мы не можем рисковать.» Он знал. Поэтому молчал.
Сначала он вложил свою заначку. Сорок тысяч — откладывал с премий, я не знала. Сорок тысяч превратились в семьдесят за две недели. Токен рос. Графики зелёные, чат в телеграме — «ракета», «лунная миссия», «иксы». Кирилл смотрел на экран и видел будущее — квартиру побольше, машину, отпуск для Вари, досрочное закрытие ипотеки. Он видел цифры, которые росли, и думал, что так будет всегда.
Семьдесят тысяч стали сто двадцать. Он хотел больше. Но денег не было — всё в семейном бюджете, который вела я.
В ноябре он пошёл в банк. Один. В обеденный перерыв. Потребительский кредит, два миллиона, на пять лет, под девятнадцать и четыре процента годовых. Зарплата позволяла — девяносто пять тысяч, банк одобрил за два часа. Справку с работы получил через бухгалтерию, мне не сказал. Согласие супруги для потребительского не нужно — это не ипотека. Банку всё равно, что жена не знает. Банку важно, что зарплата девяносто пять и кредитная история чистая.
Два миллиона упали на его счёт четырнадцатого ноября. В тот день я готовила ужин — куриную грудку с рисом, Варин любимый. Кирилл пришёл с работы, поцеловал меня, поцеловал Варю, сел за стол. Ел и улыбался. У него в кармане лежал телефон с уведомлением о поступлении двух миллионов рублей. А я наливала ему компот и думала — хороший вечер. Тихий.
Два миллиона он перевёл на криптобиржу в тот же вечер. Пока я укладывала Варю — сказку про медведя, потом колыбельную, потом «водичку», потом «ещё одну сказку», потом тишина — он сидел с ноутбуком на кухне и покупал токен. Весь объём. Два миллиона — в одну монету.
Декабрь. Токен рос. Два миллиона превратились в два миллиона шестьсот. Потом в два миллиона девятьсот. К новому году — три миллиона двести тысяч. Плюс миллион двести за полтора месяца. На экране ноутбука.
Кирилл на Новый год подарил мне серёжки. Золотые, с камушком, четырнадцать тысяч. Я удивилась — дорого для нас. Он сказал: «Премию дали.» Я поверила. Потому что доверяла.
Он не вывел деньги. Три миллиона двести — на экране, не на счету. Он хотел больше. В телеграм-чате писали: «Цель — десять иксов к марту. Не продавайте. Холдим.» Кирилл холдил.
В январе токен начал падать. Три миллиона двести стали два миллиона восемьсот. Потом два миллиона четыреста. Потом два. Кирилл нервничал — я видела: грыз ногти, плохо спал, ночью вставал и шёл на кухню. Я спрашивала — «Кирилл, что с тобой?» Он говорил — «работа, дедлайн, устал.» Я верила.
В феврале токен обрушился. За одну ночь. Команда из Сингапура оказалась тремя людьми из Воронежа. Ликвидность вывели, биржа заблокировала торги, телеграм-чат удалили. Два миллиона рублей кредитных денег превратились в число на экране, которое не конвертировалось ни во что. Ноль. Технически — не ноль: токен стоил ноль целых ноль-ноль-ноль-три копейки за штуку. Практически — ноль.
Кирилл в ту ночь просидел на кухне до пяти утра. Я проснулась в три, увидела свет под дверью, встала, подошла. Он сидел за столом, руки на клавиатуре, экран с красными цифрами. Я спросила: «Кирилл?» Он сказал: «Иди спать. Всё нормально.»
Всё нормально. Два миллиона кредитных денег испарились за ночь. Всё нормально.
Он не сказал мне. Ни в феврале, ни в марте, ни в апреле. Четыре месяца молчал. Платил кредит — первые два месяца. Сорок шесть тысяч семьсот из зарплаты. Из девяноста пяти. Оставалось сорок восемь. Минус его доля в семейный бюджет — он стал «забывать» переводить. Я спрашивала: «Кирилл, ты перевёл на общий?» Он говорил: «Задержка зарплаты. На следующей неделе.»
Задержка зарплаты. Три раза подряд. Я — бухгалтер. Я знаю, как работают зарплатные задержки. Они не бывают три месяца подряд в стабильной IT-компании. Но я не проверяла. Потому что доверяла.
В марте он перестал платить кредит. Не мог — денег не хватало. Сорок шесть тысяч семьсот из сорока восьми оставшихся — это почти всё. Он не ел обеды на работе, не покупал ничего, но сорок шесть семьсот — это сорок шесть семьсот. Ещё ипотека, ещё коммуналка, ещё жизнь.
В апреле пришло письмо. Просрочка — тридцать два дня. Пени — три тысячи восемьсот четырнадцать. И я стояла у почтового ящика с конвертом в руках.
Кирилл рассказал всё за полчаса. Без перерыва. Я слушала. Сидела напротив, руки на столе, и слушала. Не перебивала. Не кричала. Не плакала. Бухгалтер слушает отчёт — цифры, даты, суммы, факты. Потом делает выводы.
Когда он закончил, я спросила:
— Сколько осталось на кошельке?
— Технически — монеты есть. Но они ничего не стоят. Ноль.
— Сколько ты заплатил по кредиту?
— Два платежа. Девяносто три тысячи четыреста.
— Сколько осталось выплатить?
— Миллион девятьсот шесть тысяч шестьсот. Плюс проценты. Плюс пени.
— Итого с процентами за пять лет?
— Два миллиона восемьсот тысяч.
Два миллиона восемьсот тысяч. Я закрыла глаза и посчитала. Как на работе. Быстро, точно.
Наш семейный доход — сто сорок семь тысяч. Ипотека — двадцать восемь четыреста. Кредит — сорок шесть семьсот. Итого обязательных платежей — семьдесят пять тысяч сто. Из ста сорока семи. Больше половины. На жизнь — семьдесят две тысячи. Минус коммуналка, минус продукты, минус Варя, минус транспорт — остаётся тринадцать тысяч. На двоих. На всё. На пять лет.
Подушка безопасности, которую я копила четыре года — двести сорок тысяч — хватит на пять месяцев кредитных платежей. Если не есть.
— Зачем? — спросила я.
— Я хотел для семьи. Закрыть ипотеку досрочно. Купить Варе нормальную комнату. Тебе — машину. Нам — отпуск. Если бы вывел на пике — у нас был бы миллион двести сверху.
— Если бы.
— Даш, я думал, что получится. Я правда думал.
— Ты не думал. Ты играл. На кредитные деньги. На деньги, которые нам отдавать пять лет. Не тебе — нам. Потому что мы в браке. И кредит — общий долг.
— Это потребительский. Он на мне.
— Мы в браке, Кирилл. Долги — общие. Я бухгалтер, я знаю закон лучше тебя. Но даже если формально на тебе — платежи из общего бюджета. Сорок шесть тысяч из нашего кармана. Каждый месяц. Пять лет. Шестьдесят месяцев. Ты спросил меня? Ты сказал мне? Ты хотя бы намекнул?
Он молчал. Смотрел в стол. Руки на коленях. Как мальчик у директора.
Я встала. Пошла в комнату. Варя спала — разметалась на кровати, одеяло на полу, рот открыт. Четыре года, молочные зубы, веснушки на носу. Я подняла одеяло, накрыла, поправила подушку. Постояла. Посмотрела.
Потом вернулась на кухню. Кирилл сидел там же. Не двигался.
Я открыла ноутбук — свой, не его. Открыла онлайн-банк. Перевела свою зарплату — пятьдесят две тысячи, которые пришли вчера — на свой личный накопительный счёт. Отвязала автоплатёж с общего счёта, который шёл на ипотеку. Привязала к своему.
Кирилл смотрел.
— Что ты делаешь?
— Раздельный бюджет. С сегодняшнего дня.
— Что?
— Ты взял кредит один — без меня, без моего согласия, без моего ведома. Ты потратил два миллиона один — без меня. Ты проиграл два миллиона один. Значит, платишь один. Кредит — сорок шесть тысяч семьсот — из твоих девяноста пяти. Каждый месяц.
— Даш, у меня тогда останется сорок восемь тысяч.
— Верно. Из них — половина ипотеки, четырнадцать тысяч двести. Половина коммуналки — три тысячи пятьсот. Продукты на себя — сам. Итого у тебя на жизнь — тридцать тысяч. Тесно. Но возможно.
— А ты?
— Я плачу свою половину ипотеки — четырнадцать тысяч двести. Коммуналку — три пятьсот. Продукты на себя и Варю. Садик. Одежда. Врачи. Всё, что касается дочери, — моё. Всё, что касается кредита, — твоё.
Он смотрел на меня так, как будто видел впервые.
— Это же не семья, Даша. Это бухгалтерия.
— Семья — это когда муж не берёт тайком кредит на два миллиона и не проигрывает их в интернет-казино.
— Это не казино. Это инвестиции.
— Инвестиции — это когда ты вкладываешь свободные деньги с просчитанным риском. Ты вложил кредитные деньги в токен из телеграм-чата по совету коллеги. Это — казино. Просто с графиками.
Я открыла калькулятор на ноутбуке и повернула экран к нему.
— Вот. Считай. Девяносто пять минус сорок шесть семьсот — кредит. Минус четырнадцать двести — ипотека. Минус три пятьсот — коммуналка. Минус пять — транспорт. Остаётся двадцать пять тысяч шестьсот. На еду, одежду, телефон, обеды на работе. На пять лет. Хватит?
Он не взял калькулятор. Сидел и смотрел.
— Даш, мне не хватит.
— Мне тоже не хватало. Когда ты три месяца «забывал» перевести зарплату на общий счёт. Когда я покупала продукты из своих. Когда я платила за садик Вари из подушки безопасности. Мне не хватало — и я не знала почему. Теперь знаю. И теперь ты будешь знать тоже.
Он встал. Прошёлся по кухне. Три шага вперёд, три назад — кухня маленькая, шесть метров.
— Я могу подработку найти. Фриланс.
— Можешь. Нужно.
— Даша, я же хотел для нас.
— Нет. Ты хотел для себя. Чтобы быть героем. Чтобы прийти и сказать — «Даш, я закрыл ипотеку». Чтобы я ахнула. Чтобы ты чувствовал себя мужиком, который обеспечил. Но ты не обеспечил. Ты нас утопил.
— Я исправлю.
— Исправляй. Пять лет. Сорок шесть тысяч семьсот в месяц. Калькулятор на столе.
Я ушла в спальню. Легла. Не спала. Считала в темноте.
Два миллиона восемьсот тысяч — итого с процентами. Пять лет — шестьдесят месяцев. Тысяча восемьсот двадцать шесть дней. Мне сейчас тридцать — когда кредит закончится, мне будет тридцать пять. Варе — девять. Она пойдёт в третий класс. Ей нужна будет форма, портфель, учебники. Нам нужна будет жизнь. А жизнь стоит денег. Которых теперь нет.
Через два дня позвонила Людмила Петровна. Свекровь. Кирилл ей рассказал — или пожаловался, не знаю.
— Дашенька, ну что ты устроила? Кирилл мне всё рассказал. Ну мальчик ошибся. Мужчины рискуют — это нормально. Мой Сергей, покойный, тоже в девяностые вкладывал. Проигрывал, выигрывал. Мужчина должен рисковать.
— Людмила Петровна, ваш муж рисковал своими деньгами. Кирилл рискнул кредитными. Которые отдавать пять лет.
— Ну вы же семья. Вместе переживёте.
— Вместе — это когда решения принимают вместе. Он решил один. И теперь последствия — его.
— Ты его наказываешь?
— Я защищаю бюджет.
— Бюджет? У вас ребёнок, а ты про бюджет!
— У нас ребёнок. И кредит на два миллиона. Которого ребёнку не было бы, если бы отец спросил мать, прежде чем лезть в телеграм-канал с тремя ракетами в названии.
Людмила Петровна повесила трубку. Через час перезвонила и сказала, что я «бессердечная» и что «мужчину нельзя добивать, когда он и так на дне». Я ответила: «На дно нас обоих утащил он.» Больше она не звонила.
Прошло три месяца. Раздельный бюджет работает. Больно, но работает.
Кирилл платит кредит. Каждый месяц. Сорок шесть тысяч семьсот — первым платежом после зарплаты, автоматически. Я настроила ему автоплатёж сама — чтобы не было соблазна «задержать». Половину ипотеки платит. Коммуналку — свою часть.
Живёт на двадцать пять тысяч в месяц. Обедает на работе — доширак в пакете, из дома. Кофе не покупает — носит термос. Одежду не покупает — донашивает. Эхолот, который мечтал — не мечтает больше. Подписки отменил все. Телефон — старый, экран треснутый — не меняет.
Я вижу, как ему тяжело. Вижу. Он стал тише, меньше, как будто усох. Ходит по квартире, прижимаясь к стенам. На Варю смотрит с виной — не может купить ей велосипед, который она просит с весны. Три тысячи двести — детский, розовый, в «Детском мире». Три тысячи двести, которых у него нет.
Велосипед купила я. Из своих. Варя каталась по двору, визжала от счастья. Кирилл стоял у окна и смотрел. Я видела его отражение в стекле — и отвернулась.
Он взял фриланс. Вечерами, после работы, с девяти до часу ночи — пишет код для чужих проектов. Десять-пятнадцать тысяч в месяц дополнительно. Этого не хватает — но хотя бы есть на обеды не доширак.
Мне подруга Лена сказала: «Даш, ты жёстко. Он же муж. Он ошибся. Все ошибаются. Нельзя мужика так — на двадцать пять тысяч в месяц, это унижение.» Я ответила: «Он без моего ведома повесил на семью два миллиона восемьсот тысяч. Это не ошибка — это выбор. Мой выбор — защитить бюджет, чтобы Варя ела, одевалась и ходила в садик. Его выбор — играть в крипту на кредитные.»
Лена замолчала. Потом сказала: «Но вы же семья.»
Семья. Да. Мы семья. Мы живём в одной квартире, спим в одной кровати, едим за одним столом. Кирилл каждый вечер читает Варе сказку — про медведя, ту же, что и я. Варя засыпает одинаково — с обоими. Для неё мы — мама и папа. Всё как раньше.
Но между нами — таблица в экселе. Два столбика. Его расходы — мои расходы. Его долг — мой бюджет. Его ошибка — моя защита.
Может быть, это не семья. Может быть, Лена права. Может быть, надо было сесть, обнять его, сказать — «мы справимся вместе, я люблю тебя, мы вытянем». Поделить кредит пополам — по двадцать три тысячи триста пятьдесят с каждого. Больно обоим — но вместе. Как семья.
Но я не могу. Я не могу платить за решение, которое принимала не я. Я считаю деньги — это моя профессия, мой характер, моя суть. Я считала каждый рубль семь лет, чтобы у нас была квартира, подушка, стабильность. Он за одну ночь обнулил это. Без моего голоса. Без моего права голоса.
И мне говорят — раздели с ним.
Скажите мне — я перегнула? Или если муж тайно взял два миллиона и проиграл — жена имеет право сказать «твой кредит — твой платёж»?
***
Интересные статьи тут: