Сергей стоял на краю поляны и смотрел на самого себя.
Это длилось мгновение. Одно бесконечное мгновение, когда время остановилось, когда воздух загустел, когда сердце пропустило удар. Там, у кромки леса, стоял человек. В точно таком же тулупе, в точно такой же шапке, с точно таким же ружьем за спиной. И лицо у этого человека было его лицом.
Сергей хотел закричать, но горло сдавило спазмом. Хотел бежать, но ноги приросли к снегу. Хотел зажмуриться, чтобы наваждение исчезло, но глаза не слушались — смотрели, смотрели, впитывали это невозможное зрелище.
Человек на краю поляны сделал шаг назад.
— Стой! — хрипло вырвалось у Сергея. Голос прозвучал чуждо, будто не его. — Стой, не уходи!
Человек замер. Секунду они стояли, глядя друг на друга. Потом человек медленно поднял руку. Левую. Ту самую, на которой у Сергея не хватало половины указательного пальца — еще в молодости оттяпало топором.
У человека на краю поляны пальца тоже не было.
Сергей почувствовал, как подкашиваются ноги. Он опустился на колени прямо в снег, не чувствуя холода. Смотрел, как фигура медленно, словно нехотя, растворяется в воздухе. Не уходит, не прячется за деревья, а именно тает — становится прозрачной, бледной, призрачной. Исчезает.
Поляна опустела.
Только следы остались на снегу. Цепочка отпечатков, ведущая от крыльца избушки в лес. Таких же, как те, что он видел несколько дней назад. Таких же, как его собственные.
Сергей сидел на снегу и смотрел на эти следы. В голове было пусто. Мысли кончились. Остался только холодный, липкий ужас, который заползал под кожу, под одежду, в самое нутро.
— Глюки, — прошептал он наконец. — Это глюки. От голода. От холода. От всего.
Он заставил себя встать. Ноги дрожали, подкашивались, но он встал. Подошел к крыльцу, поднялся на ступеньку, толкнул дверь.
Дверь была не заперта. Он никогда не запирал избушку — в тайге так не принято. В тайге дверь всегда открыта для заблудившегося путника.
Внутри было темно и холодно. Печь зияла черным провалом, на столе стояла пустая кружка, на полке — коробка с солью и пачка чая. Всё как всегда. Всё как он оставил пять дней назад.
Сергей прошел в угол, где стояла кровать, застеленная старым одеялом. Сел. Стянул рукавицы, посмотрел на руки. Пальцы распухли, почернели на кончиках — обморожение давало о себе знать. Но главное — они были на месте. Все десять. Кроме того, старого, давнего.
— Дурак, — сказал он вслух. — Старый дурак. Сам себя напугал.
Он встал, подошел к печи. Надо растопить. Надо согреться. Надо поесть. В подполе должна быть картошка, на полке — крупа. Надо жить.
Он нагнулся, чтобы открыть заслонку, и замер.
На полу, у самых его ног, лежал след. Мокрый отпечаток валенка, только что с улицы, с растаявшим снегом по краям.
Его собственный след. Тот, что он оставил, когда вошел.
А рядом — еще один. Старый, подсохший, но отчетливый.
Кто-то был здесь совсем недавно. Сегодня. Может быть, час назад.
Сергей медленно выпрямился. Оглядел избушку. Всё на своих местах. Но что-то было не так. Что-то изменилось.
Он подошел к столу. Кружка стояла не там, где он её оставлял. Он точно помнил — перед уходом он поставил её на край стола, у окна. Сейчас она стояла в центре.
— Кто здесь? — спросил он в пустоту.
Тишина.
— Есть кто живой?
Молчание.
Сергей вышел на крыльцо. Следы вели в лес. Те самые, от крыльца к опушке. Он посмотрел на них, потом на свои ноги. На заплатку на левом валенке. Потом на следы.
Заплатка была и там. На каждом левом отпечатке.
— Замкнутый круг, — прошептал он. — Я схожу с ума.
Он вернулся в избушку, растопил печь, согрел воды. Заварил чай, достал из подпола картошку, бросил её в чугунок вариться. Действия привычные, автоматические, не требующие мыслей. Руки делали своё дело, а голова... Голова молчала.
Он сидел у печи, смотрел на огонь и пытался понять, что с ним происходит. Галлюцинации? Помешательство? Или... Он отогнал эту мысль. Нельзя думать о плохом. Надо отдохнуть. Надо поесть. Надо выспаться. А завтра будет видно.
Картошка сварилась. Он съел её всю, обжигаясь, не чувствуя вкуса. Выпил кружку чая, потом вторую. Тело понемногу отогревалось, расслаблялось, наливалось тяжестью.
Сергей забрался на кровать, укрылся одеялом, закрыл глаза.
Сон пришел мгновенно, как обморок.
Проснулся он от тишины.
Была ночь. Печь прогорела, в избушке стало холодно. Сквозь маленькое оконце лился лунный свет — холодный, синий, мертвый. На полу лежали полосы — тени от оконной рамы.
Сергей прислушался. Тишина. Ни скрипа, ни шороха, ни вздоха. Мертвая тишина, какая бывает только в самые лютые морозы, когда даже деревья не смеют треснуть от холода.
И вдруг — шаги.
Снаружи. Кто-то ходил вокруг избушки. Медленно, осторожно, словно крался.
Сергей замер, боясь дышать. Шаги приближались. Вот они у крыльца. Вот скрипнула ступенька. Вот кто-то остановился у двери.
— Есть кто? — спросил голос.
Свой голос. Свой собственный голос. Только глухой, безжизненный, будто из глубокого колодца.
Сергей молчал. Лежал, вцепившись руками в одеяло, и молчал.
— Открой, — сказал голос. — Холодно.
Сергей не двигался.
— Ты же меня впустишь? — спросил голос. — Мы же один человек. Мы же вместе должны...
Сергей зажмурился. Заткнул уши. Лежал, дрожа всем телом, и шептал:
— Нет. Нет. Нет. Это сон. Это сон. Это сон.
Скрипнула дверь.
Сергей открыл глаза.
Дверь была закрыта. Засов на месте. Но на пороге, в полосе лунного света, стояла фигура. Та самая. В тулупе, в шапке, с ружьем.
— Здравствуй, — сказала фигура голосом Сергея. — Я пришел.
Сергей закричал.
Он кричал долго, пока не охрип, пока не сорвал голос. Кричал, пока не понял, что кричит в пустоту. Избушка была пуста. Никого. Только лунный свет на полу и его собственное отражение в темном стекле.
— Сон, — прошептал он. — Это был сон.
Он сел на кровати, обхватил голову руками. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись. Внутри все дрожало мелкой противной дрожью.
— Спокойно, — приказал он себе. — Спокойно, Сережа. Это сон. Кошмар. От переутомления. С кем не бывает.
Он заставил себя встать, подойти к печи, снова растопить её. Руки не слушались, спички падали, но он справился. Огонь занялся, заплясал, осветил избушку теплым, живым светом.
Стало легче.
Сергей сидел у печи до самого утра. Смотрел на огонь, слушал его потрескивание и ждал рассвета.
Утро пришло серое, хмурое, но спокойное.
Сергей вышел на крыльцо. Следы вокруг избушки были. Много следов. Они петляли, кружили, пересекались, уходили в лес и снова возвращались. Целая сеть отпечатков, оставленных за ночь.
Одними валенками. С заплаткой на левом.
Сергей смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни страха, ни удивления, ни отчаяния. Пустота. Абсолютная, вымороженная пустота внутри.
— Ладно, — сказал он вслух. — Ладно.
Он вернулся в избушку, собрал рюкзак. Насыпал в мешочек крупы, взял соль, спички, нож, топор. Ружье проверил, зарядил. Надо идти. Надо выбираться. Нельзя оставаться здесь, где стены начинают сходить с ума вместе с ним.
Он вышел, закрыл дверь. Постоял, глядя на следы. Потом решительно шагнул в сторону от них — туда, где снег был девственно чист. И пошел.
Первые два часа он шел быстро, не оглядываясь.
Лес стоял молчаливый, заснеженный, красивый. Солнце пробивалось сквозь облака, играло на снегу бликами. Идти было легко — снег слежался, держал. Сергей даже повеселел. Может, все обойдется? Может, это просто был какой-то странный сбой в голове, а теперь все пройдет?
На привале он развел костер, согрел чай, поел. Закурил, глядя на огонь.
— Выберусь, — сказал он себе. — Обязательно выберусь.
И в этот момент за спиной кто-то кашлянул.
Сергей резко обернулся.
Никого. Только деревья, снег и его собственные следы, ведущие к костру.
— Показалось, — выдохнул он.
Он отвернулся к костру, и снова — кашель. Теперь ближе. Совсем рядом, за ближайшей елью.
— Кто здесь? — крикнул Сергей, вскакивая. — Выходи!
Тишина.
Он схватил ружье, взвел курки. Подошел к ели, заглянул за неё.
Никого. Только снег. Но снег был примят. Кто-то стоял здесь совсем недавно. И следы от ели вели дальше, в лес. Те же самые — валенки с заплаткой.
Сергей выматерился длинно, грязно, с отчаянием. Потом развернулся и пошел в противоположную сторону. Пусть этот призрак ходит где хочет, он не будет на него оглядываться.
К вечеру он понял, что заблудился окончательно.
Лес вокруг был незнакомым. Ни одной приметы, ни одной знакомой сопки. Солнце село, небо затянуло тучами. Где восток, где запад — непонятно.
Надо было искать место для ночлега.
Сергей нашел большой выворотень, разгреб под ним снег, наломал лапника. Костер разводить не стал — боялся привлечь внимание. Того, кто ходит за ним по пятам.
Он забился под корни, зарылся в лапник, затих.
Ночь тянулась бесконечно. Он не спал — вслушивался. Шаги были. Они ходили вокруг, приближались, удалялись, снова приближались. Иногда слышался кашель. Иногда — тяжелое дыхание. Иногда — шепот.
— Сережа... Сережа... Ты где, Сережа?..
Сергей зажимал уши, но шепот проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости. Он был везде. В ветре, в скрипе деревьев, в собственном дыхании.
— Отстань, — шептал он. — Отстань, отстань, отстань.
— Не отстану, — отвечал шепот. — Мы же одно целое. Мы же вместе.
Утром Сергей вышел из-под выворотня и увидел следы.
Они опоясывали его убежище правильным кругом. Кто-то ходил вокруг всю ночь, не приближаясь, не удаляясь, просто кружил. Как зверь, который ждет, когда добыча ослабнет.
Сергей посмотрел на следы и вдруг почувствовал злость. Яростную, горячую, спасительную злость.
— А ну выходи! — заорал он в лес. — Выходи, если ты настоящий! Выходи, я посмотрю тебе в глаза!
Лес молчал.
— Трус! — кричал Сергей. — Призрак несчастный! Выходи, кому говорят!
Тишина.
— Боишься? — засмеялся Сергей. — Боишься живого? А я тебя не боюсь! Слышишь? Не боюсь!
Он поднял ружье и выстрелил в воздух. Грохот прокатился по лесу, с веток посыпался снег. Где-то далеко залаяла собака — или почудилось?
Сергей перезарядил ружье и пошел прямо по следам. По тому самому кругу, который призрак натоптал за ночь.
— Я найду тебя, — бормотал он. — Я найду тебя и докажу, что ты — это я. Или я — это ты. Или никто.
Он шел по следам, и следы вели его все дальше в лес.
Час, два, три. Сергей не замечал времени, не чувствовал усталости. Злость гнала его вперед, придавала сил. Он должен был найти. Должен был увидеть.
Следы привели его на поляну.
Ту самую, где он видел фигуру два дня назад. Ту самую, где стояла его избушка. Только избушки не было. Поляна была пуста. Ни избушки, ни деревни, ни людей. Только снег и одинокий пень посредине.
Сергей остановился, оглядываясь. Как? Он же шел от избушки. Он же вышел из неё утром. Он же прошел много километров. Как он вернулся обратно?
— Круг, — прошептал он. — Снова круг.
Он подошел к пню, сел на него. Сил не осталось. Ни злости, ни страха, ни надежды. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Сдаюсь, — сказал он вслух. — Я сдаюсь. Делай со мной что хочешь.
И в этот момент из леса вышел ОН.
Человек в тулупе, с ружьем. Подошел близко, остановился в трех шагах. Смотрел на Сергея своими — его — глазами.
— Ты... — выдохнул Сергей.
— Я, — ответил человек. — Или ты. Кто теперь разберет?
— Кто ты? — спросил Сергей. — Призрак? Галлюцинация? Смерть моя?
Человек покачал головой.
— Я твой след, — сказал он. — Тот, что ты оставил на снегу. Тот, по которому ты шел все эти дни. Тот, который ты искал.
— Я искал себя, — прошептал Сергей.
— Ты искал спасение, — поправил человек. — А нашел только себя. Потому что нет другого спасения, кроме как внутри.
Он сделал шаг ближе.
— Не бойся, — сказал он. — Я не смерть. Я — жизнь. Та, которая была у тебя. Та, которую ты прожил. Та, которую ты оставил позади. Я пришел, чтобы вернуть тебя.
— Вернуть? Куда?
— Домой.
Человек протянул руку. Ту самую, с обрубленным пальцем.
— Пойдем, Сережа. Я выведу.
Сергей смотрел на руку. На свою руку. На руку, которой не могло быть.
— Я схожу с ума, — сказал он.
— Может быть, — согласился человек. — А может быть, нет. Какая разница? Главное — идти. Главное — не останавливаться. Ты же сам это говорил. Всю жизнь говорил.
Сергей поднял глаза. Встретил свой взгляд.
И взял протянутую руку.
Они шли через лес вдвоем.
Рука в руку. Молча. Легко. Снег не скрипел под ногами, ветер не дул в лицо, холод не кусал щеки. Время остановилось. Или его не стало вовсе.
— Куда мы идем? — спросил Сергей.
— Туда, откуда ты пришел, — ответил человек.
— Это долго?
— Нет. Мы уже пришли.
Лес кончился. Впереди был поселок. Его поселок. Улица, дома, огни в окнах. Живое, теплое, настоящее.
— Иди, — сказал человек, останавливаясь на опушке. — Там твой дом.
— А ты? — спросил Сергей.
— А я останусь здесь. В лесу. В снегу. Я — твой след. Я буду ждать, если ты снова заблудишься.
— Не заблужусь, — пообещал Сергей.
— Знаю, — улыбнулся человек его улыбкой. — Прощай.
Он разжал руку и шагнул назад, в лес. Растаял, растворился, исчез.
Сергей постоял, глядя ему вслед. Потом повернулся и пошел к поселку.
Очнулся он на крыльце своего дома.
Лежал на снегу, прижимаясь щекой к холодной ступеньке. Сколько пролежал — неизвестно. Но был вечер. В окнах горел свет. Жена Маша ходила по кухне — силуэт мелькал за занавеской.
Сергей попытался встать и не смог. Руки не слушались, ноги не двигались.
— Маша, — позвал он тихо. — Маша...
Дверь открылась.
На пороге стояла она. Живая, настоящая, в цветастом халате. Смотрела на него и плакала.
— Сережа, — прошептала она. — Сереженька...
Она бросилась к нему, упала на колени, прижала его голову к груди. Гладила по лицу, целовала в лоб, прижимала к себе.
— Я знала, что ты вернешься, — шептала она сквозь слезы. — Я каждый день выходила на крыльцо, смотрела в лес. Я знала.
— Маша... — прохрипел Сергей. — Ты же... ты же умерла...
Она замерла. Отстранилась. Посмотрела ему в глаза.
— Нет, — сказала она. — Это ты умер, Сережа. Пять лет назад. В тайге. В буран. Я тебя похоронила. Помнишь?
Сергей смотрел на неё и не понимал. В голове мутилось, мысли путались. Пять лет? Буран? Смерть?
— Я все эти годы ждала, — говорила Маша. — Знала, что ты придешь. Что не можешь ты не прийти. Ты же всегда возвращался. Всегда.
Она помогла ему подняться, завела в дом. Усадила на лавку у печи, сняла с него тулуп, валенки. Принесла воды, умыла, напоила чаем.
Сергей сидел, смотрел на неё и не верил.
— Как же так? — спросил он. — Я помню... Я помню, как ты болела. Как врачи говорили... Как мы тебя хоронили...
— Приснилось, — улыбнулась Маша. — Все приснилось. Буран приснился, тайга приснилась, смерть моя приснилась. А я здесь. Живая. Жду тебя.
— Но следы... — прошептал Сергей. — Я видел следы на снегу. Свои следы. И за собой ходил, и себя видел...
— Дар небес, — сказала Маша. — Когда Господь хочет спасти человека, он посылает ему знак. А иногда — посылает его самого. Чтобы вывел. Чтобы показал дорогу. Чтобы не дал пропасть.
Она села рядом, обняла его, прижалась щекой к плечу.
— Ты вернулся, — прошептала она. — Ты живой. Остальное не важно.
Сергей молчал. Смотрел на огонь в печи. Слушал, как потрескивают дрова. Чувствовал тепло, исходящее от жены. И постепенно отпускало. Страх уходил, холод уходил, безумие уходило.
Оставалось только одно: чувство, что он дома. Наконец-то дома.
Ночью ему снова приснился лес.
Он стоял на опушке и смотрел, как снег заметает следы. Цепочка отпечатков уходила в чащу, петляла между деревьями, терялась в белизне. А на краю леса, у самой кромки, стоял человек в тулупе. Стоял и смотрел на него.
Сергей помахал рукой.
Человек помахал в ответ. Потом повернулся и пошел в лес. Ушел, растворился, исчез.
Следы заметало.
Утром Сергей проснулся от запаха блинов. Маша хлопотала у печи, напевала что-то. За окном светало, снег искрился под солнцем.
— Вставай, — сказала она. — Завтракать.
Сергей встал, подошел к окну. Посмотрел на лес. Тот стоял темной стеной на горизонте, спокойный, равнодушный, вечный.
— Спасибо, — сказал он тихо. Кому? Лесу? Себе? Тому, кто вывел?
Лес молчал. Только снег искрился на солнце.
Дар небес.
(Продолжение следует...)
Читайте также: