Рассвет того дня не наступил.
Сергей помнил это отчетливо — он вышел из избушки, когда небо на востоке только начало наливаться молочной белизной. Собаки, оставленные на привязи у сеновала, проводили его недобрым взглядом. Лайка Умка, старая и мудрая, даже не встала — только вздохнула, шумно выдохнув пар, и уткнула нос в пушистый хвост. Зря ты, человек, говорил этот взгляд. Зря.
Но Сергей не умел читать по собачьим глазам.
— К вечеру буду, — пообещал он скорее себе, чем им. Поправил лямку ружья, притопнул валенком, проверяя, не промерзла ли подошва за ночь, и шагнул в лес.
Тайга встретила его настороженной тишиной.
Это было странно — обычно поутру здесь стоял гомон: перекликались кедровки, где-то далеко стучал дятел, иногда доносился тонкий писк синиц. Сегодня лес молчал. Сосны и лиственницы замерли, будто в ожидании чего-то неотвратимого. Даже снег под ногами скрипел как-то глухо, неохотно, словно предупреждая: не ходи, поверни назад, пока не поздно.
Сергей остановился на минуту, прислушался. Тишина давила на уши, отдаваясь звоном в висках. Он поднял голову к небу — там, над верхушками деревьев, все еще была та же молочная белизна. Ни просвета, ни синевы. Сплошное белое полотно.
— Погода будет, — вслух сказал он. Своему дыханию. Лесу. Тишине.
В тайге говорят вслух, чтобы не сойти с ума от одиночества.
К полудню он прошел около пятнадцати километров. Проверил три петли на зайцев — пусто. В одной когда-то кто-то был, даже шерсть осталась на стволе молодой осины, куда заяц пытался забраться, уходя от смерти, но петля была порвана. Либо зверь вырвался, либо петлю поставили плохо, либо... Сергей нахмурился. Следов вокруг было много, но старых, еще позавчерашних. Свернул к лисьим норам — и там пусто.
— Переселились, что ли? — буркнул он, доставая кисет.
Закурил, пряча цигарку в кулак от несуществующего ветра. Ветер придет позже.
Он почувствовал его сначала затылком.
Там, где между позвонками и шапкой остается незащищенный промежуток шеи, вдруг возник холод. Не морозный, привычный, а какой-то пронизывающий, липкий, будто кто-то дотронулся мокрым пальцем до самого позвоночника. Сергей дернулся, оглянулся.
Сзади стояла стена.
Он не сразу понял, что это. Просто мир, который только что был за его спиной — сосны, кусты, его собственные следы на снегу — исчез. Вместо этого клубилось, двигалось, дышало белое марево. Оно приближалось молча, но стремительно. Вот оно лизнуло крайнюю сосну, и дерево растворилось в белом. Вот шагнуло ближе.
Ветер ударил внезапно, со свистом и воем, швырнув в лицо пригоршню ледяной крупы.
— Буран! — закричал Сергей, хотя кричать было некому.
Он бросился бежать. Бессмысленно, страшно, не разбирая дороги. Куда? Вперед, подальше от этой белой стены, которая пожирала лес. Но стена двигалась быстрее. Уже через минуту она накрыла его с головой.
Мир перестал существовать.
Буран в тайге — это не метель в городе, где можно укрыться в подъезде или зайти в магазин. Буран в тайге — это конец света.
Сергей попытался идти, но ветер сбивал с ног. Снег, сухой и колючий, лез в глаза, в рот, за шиворот, забивал нос, не давая дышать. Видимость упала до нуля — даже собственной руки, поднесенной к лицу, не было видно. Только белое, белое, белое, бесконечное, яростное, живое белое.
— Твою мать! — заорал он в ветер, и ветер тут же забил ему глотку снегом.
Сергей закашлялся, упал на колени. Встал. Сделал шаг. Еще один. Куда он шел? Где восток, где запад, где его избушка? В этом аду не было направлений. Не было верха и низа. Было только белое и вой.
Он шел, пока мог. Потом полз. Потом просто лежал, пытаясь отдышаться, понимая, что каждая секунда без движения приближает его к смерти.
Надо было искать укрытие. Но где его найдешь, когда не видишь даже собственных ног?
Он вспомнил про овраг. Где-то здесь, в километре от тропы, был глубокий овраг, поросший молодым ельником. Если туда спуститься, если найти подветренную сторону, если успеть... Если.
Сергей поднялся и побрел, выставив руки вперед, как слепой. Он натыкался на деревья, падал, вставал, снова падал. Ружье тянуло плечо невыносимо, но бросить его — значило признать, что конец близок. Охотник без ружья в тайге — не жилец.
— Овраг, овраг, овраг... — твердил он как молитву.
И овраг нашелся.
Он просто провалился в него — вдруг земля ушла из-под ног, и он покатился вниз, ломая кусты, хватаясь за ветки, обдирая лицо и руки. Снег на дне оказался мягким, глубоким. Сергей провалился почти по пояс, замер, прислушиваясь к себе — цел ли?
Цел.
Он поднял голову. Здесь, внизу, ветер был не таким злым. Он выл где-то там, наверху, а сюда долетали только его отголоски. Вокруг темнели стволы молодых елок — густых, лапчатых, обещающих защиту.
— Живой, — выдохнул Сергей.
Ночь он провел под елью.
Развести костер в овраге, под защитой деревьев, было делом техники. Сергей нащипал бересты с упавшей березы, наломал сухих нижних веток с елей — они всегда сухие, даже в самый сильный снегопад. Чиркнул спичкой, пряча огонь телом от ветра. Береста вспыхнула мгновенно, жадно, щедро даря тепло.
Костер горел ровно, уютно. Сергей сидел на своем рюкзаке, протянув руки к огню, и слушал вой бурана. Тот бушевал где-то там, наверху, но сюда, в овраг, залетали только отдельные снежные заряды. Ели надежно держали оборону.
— Ничего, — говорил он себе. — Пережду. Утром стихнет. Бураны долгими не бывают.
Он не знал тогда, как ошибался.
Утро не наступило.
Точнее, Сергей проснулся от того, что не мог дышать. Он дернулся, вскочил — и уперся головой в снег. Белый, плотный, тяжелый снег. За ночь его намело столько, что вход в его убежище оказался запечатан наглухо.
— Твою... — выдохнул он и начал разгребать.
Руками, без лопаты, задыхаясь от нехватки кислорода. Он копал как крот, как зверь, как человек, который не хочет умирать. Руки заледенели, ногти сломались, но он копал. И через бесконечную минуту прорвался наружу.
Высунул голову, вдохнул — и замер.
Мира не было.
Он стоял в белой пустоте. Вокруг клубилась, плясала, выла мгла. Буран не только не стих — он усилился. Ветер сбивал с ног, снег сек лицо, не давая открыть глаза. Видимости не было никакой. Сергей понял, что если останется здесь, его заметет заживо. Костер уже погас, ветки кончились. Надо было искать новое убежище.
Он выбрался из оврага, пригибаясь к земле, и побрел. Куда — он не знал. Главное — двигаться, не останавливаться, не дать ветру сбить себя с ног. Шаг, еще шаг, еще.
Он шел, пока мог. Потом упал и пополз.
Белая мгла не отпускала.
Вторую ночь Сергей провел под выворотнем.
Огромная ель, вырванная с корнем давним ураганом, лежала на боку, создавая под своими корнями подобие пещеры. Туда он и забился, как забивается в нору раненый зверь. Спичек больше не было — промокли. Тепла не было. Была только надежда.
Он лежал, свернувшись калачиком, и слушал, как воет буран. Иногда ему казалось, что в вое ветра слышны голоса. Женский плач, детский смех, чей-то далекий зов. Он знал, что это галлюцинации от холода и усталости, но все равно прислушивался. Иногда отвечал.
— Здесь я, — шептал он. — Здесь.
Никто не откликался.
Утро третьего дня принесло тишину.
Сергей проснулся от того, что не слышал ветра. Он лежал, боясь пошевелиться, боясь поверить, что это кончилось. Прислушивался. Тишина. Абсолютная, звенящая, оглушающая тишина.
Он выполз из-под корней, с трудом разгибая задубевшее тело. Встал, опираясь на ствол поваленной ели, и поднял голову.
Небо было чистым. Голубым. Бесконечно высоким и равнодушным.
А вокруг, насколько хватало глаз, лежал снег. Белый, девственный, нетронутый. Буран сделал свою работу — он перекроил лес, занес овраги, сровнял с землей кусты. Мир стал новым. Чистым листом.
Сергей сделал шаг. Провалился почти по пояс — снег был рыхлый, глубокий, наметенный бураном. Выбрался, сделал еще шаг. И еще.
Надо было понять, где он. Найти ориентир. Узнать, в какой стороне избушка. Но как, если вокруг все изменилось? Даже знакомые деревья теперь выглядели иначе — наполовину занесенные, согнувшиеся, сломанные.
Он шел наугад, проваливаясь в снег, задыхаясь от слабости. Три дня без еды, без тепла. Последний сухарь он съел еще вчера. Последнюю воду — растопленный во рту снег — выпил сегодня утром. Силы кончались.
Но он шел. Потому что остановиться — значило умереть.
След он увидел не сразу.
Сначала просто мелькнуло что-то впереди, какая-то тень на белом. Сергей замер, вглядываясь. Буран кончился, ветра нет, что могло шевельнуться? Зверь? Птица?
Он сделал несколько шагов вперед, и вдруг понял.
Следы.
Человеческие следы.
Свежие, отчетливые, уходящие куда-то вдаль. Кто-то прошел здесь совсем недавно — края ямок еще не успели затвердеть, снег не слежался. Кто-то живой, как и он, бродил сейчас по этому лесу.
Сергей не поверил своим глазам. Протер их рукавицей, снова посмотрел. Следы были. Настоящие. Человеческие.
Сердце забилось часто-часто, выстукивая в висках: спасение, спасение, спасение.
Он опустился на колени, рассматривая отпечатки. Валенки. Размер примерно его, сорок второй — сорок третий. Шаг широкий, уверенный — человек шел быстро, не боясь, не оглядываясь. Шел куда-то по своим делам.
— Эй! — закричал Сергей. — Эй, человек!
Тишина. Только его голос растаял в морозном воздухе.
Он вскочил, рванул по следам. Бежать было трудно — ноги проваливались, дыхание срывалось, но он бежал. Потому что следы означали жизнь. Потому что там, впереди, был кто-то, кто мог помочь. Кто знал дорогу. Кто выведет его к людям.
— Постой! — кричал он. — Подожди!
Но следы уходили все дальше, и человека видно не было.
Сергей остановился, переводя дух, и вдруг заметил странность. Следы были... какие-то слишком правильные. Слишком ровные. Слишком знакомые.
Он оглянулся назад, на свои собственные следы, которые оставил, пока бежал. Потом снова посмотрел на те, чужие.
И похолодел.
Отпечатки были одинаковыми. Рисунок валенка — тот же самый. Глубина продавливания — та же. Ширина шага — та же.
Сергей медленно опустил взгляд на свои ноги. На свои валенки, подшитые кожей, с характерной заплаткой на левом голенище, которую он пришил сам неделю назад.
Потом снова посмотрел на следы. На каждом левом отпечатке была та же самая заплатка.
В груди что-то оборвалось.
— Не может быть, — прошептал он.
Он провел рукой по лицу, стирая намерзший лед с ресниц. Присмотрелся внимательнее. Может, показалось? Может, просто валенки похожи? В тайге многие носят самодельную обувь, может, у кого-то такая же подшивка?
Он пошел по следам медленно, внимательно рассматривая каждый отпечаток. Десять шагов, двадцать, пятьдесят.
На пятьдесят первом шаге следы резко обрывались.
Сергей стоял и смотрел на ровный, нетронутый снег. Следы просто исчезали. Будто человек дошел до этого места — и исчез. Растворился. Взлетел.
Сзади, метрах в ста, темнела полоса леса. Спереди — белая равнина, уходящая к горизонту. Справа и слева — никого и ничего.
Сергей обернулся.
И увидел свои собственные следы. Те, что он оставил, пока шел сюда. Они тянулись от самого выворотня, через поле, до этого места. И были точно такими же, как те, по которым он шел.
Те же валенки. Та же заплатка. Та же походка.
Второго человека не было.
С самого начала, с первой минуты, как он увидел эти следы, он шел по своим же собственным отпечаткам. Только что оставленным. Свежим. Своим.
Круг замкнулся.
Сергей засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом почти истерически. Смех метался по заснеженной равнине, возвращался эхом, множился, будто вокруг стояла толпа людей.
— Дурак, — сказал он себе. — Старый дурак.
Он опустился на снег прямо там, где обрывались следы. Сел, обхватив колени руками, и замолчал.
Где-то далеко, за лесом, садилось солнце. Небо наливалось багрянцем, снег розовел, деревья отбрасывали длинные синие тени. Красиво. Страшно красиво.
Сергей посмотрел на свои руки. Рукавицы пропитались влагой, задубели на морозе. Он стянул одну зубами, посмотрел на пальцы. Белые, восковые, негнущиеся. Обморожение.
— Хана, — сказал он спокойно.
Встал. Отряхнулся. Поправил ружье.
И побрел назад, к лесу. К своему выворотню, где провел ночь. Другого убежища у него не было.
Он шел и думал о странном.
О том, что, наверное, так и умирают. Не в страхе и панике, а в каком-то тупом спокойствии. Когда силы кончаются, когда понимаешь, что все, что ты сделал за эти три дня, — это ходил по кругу, как заведенная игрушка, — тогда приходит вот это. Пустота.
Вспомнилась жена. Она умерла пять лет назад, схоронил на поселковом кладбище, под старой лиственницей. Детей Бог не дал. Остался один. Охотничал, жил в избушке, выбирался в поселок раз в месяц за продуктами. Никому не нужный старик.
— Вот и свидимся скоро, Маша, — прошептал он. — Ты уж встречай.
Снег под ногами скрипел равнодушно. Лес молчал.
К выворотню он вышел уже в сумерках.
Залез под корни, забился в свою нору. Ружье положил рядом, снял рукавицы, сунул руки под мышки — греть. Холодно. Невыносимо холодно. Даже здесь, под защитой корней, мороз пробирал до костей.
Сергей закрыл глаза.
В голове крутилась одна мысль — странная, нелепая, бессмысленная. Он думал о том, как легко было поверить в чужие следы. Как обрадовался он им, как рванул вперед, надеясь на спасение. А спасения не было. Был только он сам. Весь этот бесконечный, белый, равнодушный мир — и он.
— Прости, Маша, — сказал он вслух. — Не смог я. Не вышел.
Ему показалось, или кто-то ответил?
Тихий, едва слышный голос, похожий на шелест снега:
— Ничего, Сережа. Я здесь.
Он улыбнулся. Знал, что это галлюцинация, знал, что это холод играет с уставшим мозгом, но все равно улыбнулся.
— Хорошо, — прошептал он. — Значит, вместе.
Буран пришел снова глубокой ночью.
Сергей уже не слышал его. Он спал, свернувшись калачиком, прижимая к груди остывшее ружье. Спал и видел сон. Будто идет он по лесу, а навстречу — Маша. Молодая, красивая, в белом платье, как в тот день, когда они поженились. Идет по снегу и не проваливается, парит над ним.
— Пойдем, Сережа, — говорит она. — Пойдем домой. Устал ты.
— Устал, — соглашается он. — Пойдем.
Они идут вместе, рука об руку, и снег под ногами не скрипит. И тихо так, спокойно. И не холодно совсем.
Утром буран стих.
Солнце поднялось над лесом, осветило заснеженную равнину, выворотень, корни, из-под которых торчал край тулупа.
Следов вокруг не было.
Буран замел всё.
(Продолжение следует...)
Читайте также: