Это рассказ о том, как обычные парни, чья служба была далека от флотской романтики, оказались один на один с океаном, холодом и голодом. История, которая началась в штормовом заливе на краю Советского Союза и потрясла весь мир. Их не готовили к такому испытанию, у них не было ни аварийных запасов, ни специальных навыков выживания. Были только крепкая дружба, железная дисциплина и невероятная воля к жизни.
Предчувствие зимы
Поздней осенью 1959 года жизнь на острове Итуруп, одном из самых восточных форпостов страны, замирала. Наступало время свирепых зимних штормов. Военно-строительные части, занимавшиеся обустройством гарнизона, готовились к холодам. Практически все самоходные баржи, служившие здесь «плавучими причалами» для разгрузки больших кораблей, уже были вытащены тракторами на берег. На плаву оставалась лишь одна, «Т-97», дожидавшаяся последнего сухогруза.
Но в начале января командование получило сведения о скором прибытии рефрижератора с ценным грузом — мясом. Чтобы ускорить разгрузку, было приказано вновь спустить на воду другую баржу — «Т-36». Это было небольшое суденышко длиной всего 17 метров, предназначенное для каботажных плаваний вблизи берега. Его максимальный безопасный «радиус действия» не превышал трехсот метров. Для дальних походов, а уж тем более для выхода в океан, оно абсолютно не годилось.
Экипаж «Т-36» состоял из четверых солдат-срочников. Старшим был 21-летний младший сержант Асхат Зиганшин из Татарии, прошедший краткие курсы рулевых. Ему помогали мотористы, тоже служившие второй год, — 20-летние Анатолий Крючковский и Филипп Поплавский. Четвертым, незадолго до событий, стал совсем молодой рядовой Иван Федотов, заменивший заболевшего товарища. Он был единственным женатым в команде, и его жена ждала ребенка. Эти ребята не были моряками, они числились в инженерно-строительных войсках. Их мир ограничивался кубриком в корме баржи с четырьмя койками, печкой-буржуйкой и видавшей виды рацией.
15 января Зиганшин получил для своего экипажа трехдневный запас продовольствия — ровно на время, которое должно было занять ожидание и разгрузка судна. Десятидневный неприкосновенный запас, полагавшийся по нормативам, с баржи уже сняли на зиму и не вернули. Никто не видел в этом проблемы: работа предстояла рутинная. Вечером 16 января солдаты сходили в баню, а некоторые даже успели посмотреть кино. К ночи погода начала портиться, пошел мокрый снег. «Т-36» и «Т-97» связали тросами и отдали на волю ветра, пришвартовав к бочке на рейде. Они готовились переждать непогоду, как делали уже не раз.
Десять часов борьбы и точка невозврата
Шторм обрушился после полуночи, а к девяти утра 17 января он превратился в ураган. Порывы ветра достигали невероятной скорости — более 60 метров в секунду. Связку барж бросало, как щепки. Трос, крепивший их к бочке, лопнул. Чтобы не разбить друг друга, экипажи обрубили канаты, связывавшие суда. «Т-97» в итоге удалось выброситься на берег. Для экипажа «Т-36» все только начиналось.
Стандартный алгоритм действий в такой ситуации был прост: завести двигатели, отойти от опасных скал и бросить якорь на глубине. Но когда Зиганшин приказал отдать якорь, выяснилось, что якорная цепь смерзлась в ледяной ком, который нечем было разбить. Выбора не оставалось — баржа с работающими двигателями металась по заливу, отчаянно пытаясь не приблизиться к каменным берегам. Зиганшин успел передать на берег две радиограммы, но потом связь прервалась навсегда — либо из-за повреждения антенны, либо из-за поломки самой рации от страшной тряски.
Более десяти часов четверо измученных парней боролись со стихией. Они промокли до костей, их суденышко заливало ледяной водой. Около полудня случилось роковое изменение: ветер, дувший с океана и прибивавший их к берегу, вдруг развернулся на 180 градусов. Теперь он дул с суши, неся «Т-36» в открытый океан. Это был центр циклона. Осознав, что баржу несет в бездну, Зиганшин принял отчаянное решение — выброситься на берег, пока еще есть топливо. Первая попытка привела к столкновению со скалой, в машинном отделении появилась пробоина. Воду едва успевали откачивать. Вторая попытка около десяти вечера закончилась еще печальнее: моторы заглохли, выработав последние литры солярки. В полной темноте, под вой ветра, неуправляемую и протекающую баржу окончательно подхватило течение и понесло прочь от родной земли, в черноту Тихого океана.
Океан берет в плен
На берегу видели их отчаянную борьбу. Когда шторм стих, на поиски вышли пограничные корабли. Но вскоре на побережье нашли выброшенный волнами деревянный ящик с бортовым номером «Т-36» и спасательный круг. Командование сделало логичный, но трагически ошибочный вывод: баржа разбилась о скалы, экипаж погиб. Семьям отправили похоронки, сообщив, что их сыновья и мужья «пропали без вести при исполнении воинского долга». Любопытно, но за квартирами солдат при этом установили негласное наблюдение — на случай, если они не погибли, а дезертировали. Так четверка, еще боровшаяся за жизнь, официально перестала существовать.
А в это время их крохотное судно, подхваченное одной из ветвей мощного течения Куросио, неслось в неизвестность. Первым делом нужно было оценить ресурсы. Картина была безрадостной. Из еды: буханка хлеба, полторы банки тушенки, около килограмма свиного жира, килограмм крупы и два ведра картошки, которая во время шторма рассыпалась по машинному отделению и пропиталась мазутом. Пятилитровый бидон с питьевой водой волной сорвало с палубы и унесло в море. Осталась лишь техническая вода из системы охлаждения двигателей — ржавая, с металлическим привкусом. В довершение всех бед в рубке нашли обрывок газеты «Красная звезда» со статьей о предстоящих испытаниях ракет. К статье прилагалась карта, на которой район их вероятного дрейфа был перечеркнут жирной черной рамкой. Там был напечатан сухой текст о закрытии этой акватории для судоходства и полетов на весь февраль в связи с пусками межконтинентальных баллистических ракет.
Представьте их состояние. Они понимали, что до конца февраля в этом квадрате не появится ни один корабль, ни один самолет. Их просто не могут искать там, где, по мнению командования, их не могло быть. Это осознание стало переломным. Оно лишало последних иллюзий о скором спасении, но и давало четкий срок — нужно продержаться как минимум до марта. Именно тогда Зиганшин, посовещавшись с товарищами, ввел военный режим жесткой экономии, который, в конечном счете, и спас им жизнь.
Режим выживания: ложка, стаканчик, щепотка
Питание сократили до одного раза в сутки. Каждому полагалась кружка жидкого супа, сваренного из двух картофелин (вымытых от мазута), ложки жира и щепотки крупы. Воду из системы охлаждения пили три раза в день, и мерой служил не стакан, а крохотный стаканчик из солдатского набора для бритья. Через неделю и этот скудный паек урезали вдвое: есть теперь стали раз в двое суток, а воду пить еще реже.
Но голод и жажда были лишь частью кошмара. Их мир теперь состоял из качки, холода и изнурительной работы. Баржу постоянно заливало, пробоину приходилось удерживать, прижимая к ней доску домкратом. Воду из трюма откачивали вручную, посменно. Зимний океан покрывал борта и палубу коркой льда, которая могла перевернуть суденышко. Ее сбивали чем попало, тратя последние силы. Для растопки печки сожгли все деревянные ящики, ветошь, спасательный круг. Потом в ход пошли автомобильные покрышки, висевшие по бортам в качестве кранцев. Разрезать их на «дрова» было невероятно тяжело — за несколько часов работы тупым ножом удавалось углубиться в жесткую резину всего на пару сантиметров.
Они спали вместе на одной широкой кровати, сколоченной из того, что нашлось, греясь друг о друге. Дни сливались в монотонный, изматывающий кошмар. Последнюю картошку съели 23 февраля, в День Советской Армии. Настроение было приподнятым, они даже пошутили, что командование как будто специально позаботилось о праздничном угощении. Но что делать завтра?
Время кожи и гармошки
Когда закончилось все, что хоть как-то напоминало еду, началась самая мрачная глава их дрейфа. Голод превращался в невыносимую боль, сводившую с ума. И тут Зиганшин вспомнил рассказ школьной учительницы о моряках прошлого, которые в подобных ситуациях варили и ели кожаные вещи. Его собственный ремень был кожаным.
Первый «кожаный суп» стал событием. Ремень нарезали тонкой «лапшой», долго варили в морской воде. Получилась горькая, отдававшая красителями и гуталином бурда, но это было хоть что-то, чем можно было обмануть желудок. Потом съели ремешок от рации. Затем настал черед кирзовых сапог. Кирзу просто так не съесть — она жесткая, как дерево. Кусочки сапог сначала вываривали, чтобы вышла вся химия, потом поджаривали на печке до состояния черного, обугленного «бисквита». Чтобы это можно было проглотить, «деликатес» густо намазывали солидолом. Сапожный «бутерброд» стал их основной пищей.
А потом кто-то нашел гармошку. Старую, оставленную кем-то для досуга. Меха ее были оклеены снаружи тонкой барабанной кожей. Эта кожа, после долгой варки, показалась им настоящим лакомством — чистой, без пропиток. Так и родилась знаменитая, облетевшая весь мир строка из песни: «Сапоги уж в супе съели и с гармошкой пополам».
Они пытались ловить рыбу, выточив крючок из гвоздя. Вокруг баржи кружили акулы, но поймать ни одну не удалось. Пресную воду собирали во время редких дождей, расстилая на палубе простыни и выжимая из них потом драгоценные капли. Силы таяли с каждым днем. Зиганшин, который в начале плавания весил 70 килограммов, к концу похудел почти до 40. Их начали преследовать галлюцинации. Иван Федотов, самый молодой, стал страдать от приступов паники, его успокаивали товарищи. Но что поразительно — за все 49 дней в этой четверке, доведенной до крайней степени отчаяния, не произошло ни одной ссоры, ни одного конфликта из-за еды или воды. Они держались вместе. И даже заключили страшный договор: тот, кто останется последним в живых, обязательно опишет в записке, как погиб экипаж, и оставит ее на барже.
Спасительный гул в небе
К началу марта они были уже почти призраками. Еле двигались, почти не разговаривали. Они видели на горизонте несколько судов, подавали сигналы дымом от горящей покрышки, но их никто не замечал. Казалось, океан взял их навсегда.
Утром 7 марта 1960 года, на 49-й день дрейфа, Анатолий Крючковский, дежуривший на палубе, услышал далекий, но нарастающий гул. Он не поверил своим ушам, решив, что это очередная галлюцинация. Но гул не исчезал. Собрав последние силы, он позвал остальных. Над ними на бреющем полете пронесся большой самолет. Это был патрульный «Нептун» с американского авианосца «Кирсардж», совершавшего переход из Японии в Сан-Франциско. Летчики заметили странную, полузатопленную баржу и снизились для осмотра.
Что они увидели? Судно, покрытое ржавчиной и льдом, с облупленной краской. На палубе лежали или сидели несколько истощенных, обросших людей в лохмотьях военной формы. Они пытались махать руками. Американцы не сразу поняли, что происходит. Кто это? Откуда здесь, в тысяче миль от ближайшей земли, может взяться такая посудина?
Вскоре над баржей зависли два вертолета. Спустили люльку. И тут произошло нечто, что поразило американских моряков не меньше самого факта находки. Когда к барже подошли шлюпки, а потом на борт «Кирсарджа» доставили Асхата Зиганшина, тот, едва стоя на ногах, заявил через переводчика: «Спасибо. Нам нужны только топливо, вода и продукты. Мы сами доплывем до дома». В этом был весь их характер — даже на порогу смерти они сохраняли достоинство, дисциплину и желание выполнить приказ.
Их, конечно, не отпустили. Врачи позже скажут, что жить им оставалось от силы двое-трое суток. На борту авианосца их поразило еще одно. Когда истощенным людям впервые за полтора месяца предложили нормальную еду — куриный бульон, хлеб, — они не набросились на нее. Они ели медленно, сдержанно, передавая хлеб друг другу. Американские моряки и журналисты, присутствовавшие при этом, не могли скрыть изумления. Где они взяли такую выдержку?
Возвращение из небытия
Новость о спасении советских солдат, дрейфовавших 49 дней, стала мировой сенсацией. В СССР отнеслись к ней с большой настороженностью — шла холодная война. Но когда выяснилось, что парни, побывав в «логове врага», рвутся назад, власти мгновенно превратили их в героев. Им устроили триумфальный прием в Сан-Франциско, где мэр вручил символические ключи от города. Затем была пресс-конференция в Нью-Йорке, где они, одетые в подаренные американцами костюмы, уверенно отвечали на вопросы сотен журналистов.
13 марта Никита Хрущев отправил им поздравительную телеграмму, в которой называл их подвиг «ярким проявлением мужества и силы духа советских людей». 29 марта они вернулись в Москву. Встреча была подобна встрече первых космонавтов — цветы, ликующие толпы, правительственные награды. Всех четверых наградили орденами Красной Звезды, досрочно уволили в запас и предложили учиться в мореходных училищах. Министр обороны Родион Малиновский вручил им штурманские часы со словами: «Чтобы больше не блуждали».
Они стали не просто героями, а настоящими народными кумирами. О них писали книги, слагали песни, снимали кино. Владимир Высоцкий посвятил им одну из своих ранних песен — «Сорок девять». А среди стиляг невероятную популярность получил «Зиганшин-буги» — песня, прославлявшая парня, который «съел чужой сапог».
Но слава — лишь миг. Дальше была обычная жизнь. Трое — Зиганшин, Крючковский и Поплавский — окончили мореходки и связали жизнь с флотом. Иван Федотов, вернувшись к жене и новорожденному сыну, стал работать на китобойном промысле и рыболовных судах. Они прожили разные жизни, но их навсегда связали те 49 дней, когда они были одной семьей, одним целым перед лицом океана.
Эта история не о войне и не о политике. Она о простом и вечном: о хрупкости человеческой жизни и ее невероятной прочности, о том, что главная сила человека — в его духе, в умении держаться за друга, в вере, которая сильнее отчаяния. Четверо солдат, варивших ремни и жевавших кирзу, доказали это всему миру.