Пятница выдалась холодной и ветреной.
Аня встала затемно, хотя всю ночь не сомкнула глаз. Лежала на раскладушке у Таньки на кухне, слушала, как тикают ходики на стене, как посапывают в комнате дети, и думала о сегодняшнем дне.
Суд. Это слово звучало в голове, как приговор.
Танька тоже встала рано — загремела заслонкой, затопила печь, поставила чайник. Увидев, что Аня не спит, вздохнула:
— Не майся. Всё будет хорошо.
— Откуда ты знаешь? — тихо спросила Аня.
— А ниоткуда, — честно ответила Танька. — Просто верю. Ты права, они — нет. Судья это увидит.
— Судьи тоже люди, — покачала головой Аня. — А у «Сибирского леса» деньги. А деньги, Тань, они знаешь, как людей слепыми делают?
Танька промолчала. Спорить было нечего.
В восемь утра за Аней зашли Галка и Егоров. Участковый был в парадной форме, при погонах, с серьезным лицом.
— Готова? — спросил он.
— Готова, — кивнула Аня, хотя внутри всё дрожало.
Ехали на стареньком уазике Егорова. Машина тряслась на ухабах, подпрыгивала на кочках, но Аня ничего не замечала. Она смотрела в окно на проплывающие мимо поля, перелески, редкие деревеньки и думала о бабушке. Бабушка всегда говорила: «Правда, Аня, она как масло на воде — всё равно всплывёт».
В райцентр приехали к десяти. Суд находился в старом сером здании с колоннами, перед которым толпился народ — адвокаты, свидетели, просто зеваки. Аня почувствовала себя маленькой и никчёмной.
В зале суда было душно и пахло пылью. За столом сидели трое в мантиях — судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, и два заседателя. На скамье ответчиков уже расположились Виталий Игоревич и ещё какой-то важный мужчина в дорогом костюме — видимо, их юрист.
Увидев Аню, Виталий Игоревич улыбнулся своей фальшивой улыбкой.
— Здравствуйте, Анна Алексеевна. Ну что, одумались? Ещё не поздно.
— Пошёл ты, — тихо сказала Аня, проходя мимо.
Судья подняла голову:
— В зале не разговаривать! Садитесь, гражданка Смирнова.
Аня села. Рядом — Галка и Егоров. Поддержка.
Началось заседание.
Юрист «Сибирского леса» говорил долго и красиво. Ссылался на законы, на то, что земля бесхозная, что компания готова вложить средства в развитие района, создать рабочие места. Виталий Игоревич согласно кивал.
Потом слово дали Ане.
Она встала, сжала в руках папку с документами. В горле пересохло.
— Ваша честь, — начала она, и голос её дрогнул. — Эта земля — не бесхозная. Моя бабушка, Агафья Семёновна Смирнова, получила её ещё в восемьдесят пятом году, когда совхоз строил ферму. Ферма сгорела, а земля осталась. Мы с бабушкой всю жизнь на ней работали. Картошку сажали, овощи. Я налоги платила — вот квитанции.
Она протянула бумаги. Судья взяла, полистала.
— Это квитанции об уплате земельного налога за последние пять лет, — сказала она. — Это подтверждает факт пользования.
— Подтверждает, — встрял юрист «Сибирского леса». — Но не подтверждает права собственности. По закону...
— Я знаю закон, — перебила судья. — Гражданка Смирнова, у вас есть ещё доказательства?
— Есть, — Аня выложила на стол кадастровый план, выписки из похозяйственной книги, справку из архива. — Вот. Я оформила все документы. Земля — моя по праву давности владения.
Судья изучала бумаги долго. В зале стояла тишина, только скрипело перо секретаря да гудела за окном муха.
— Представители истца, — наконец сказала судья. — У вас есть что возразить?
Юрист встал, поправил галстук:
— Ваша честь, документы гражданки Смирновой оформлены задним числом. Мы подадим запрос на экспертизу.
— Подадите — рассмотрим, — кивнула судья. — Но на данный момент у меня достаточно оснований считать, что участок находится в законном владении Смирновой Анны Алексеевны. В удовлетворении иска компании «Сибирский лес» о признании земли бесхозной — отказать. Процесс об оформлении права собственности гражданки Смирновой продолжится в установленном порядке.
Молоток стукнул по столу.
Аня выдохнула. Галка сжала её руку. Егоров одобрительно крякнул.
Виталий Игоревич вскочил, лицо его побагровело:
— Но это нечестно! Мы будем обжаловать!
— Обжалуйте, — спокойно ответила судья. — Следующее заседание через месяц.
Они вышли из здания суда, и Аня, не сдерживаясь больше, разрыдалась. Прямо на крыльце, при всех. Танька (которая не поехала, но ждала новостей по телефону) потом говорила: «Ты чего ревёшь? Выиграла же!». Но Аня не могла объяснить. Это были слёзы облегчения, слёзы страха, слёзы всего, что накопилось за эти недели.
— Молодец, — сказал Егоров, хлопнув её по плечу. — Держалась хорошо.
— Спасибо вам, — всхлипнула Аня. — Если бы не вы...
— Ладно, едем домой, — перебил он. — Там ещё разбираться надо.
В Старый Ключ вернулись к вечеру.
Аня зашла в свой дом — впервые после кражи. Танька с Катей помогли ей прибраться: собрали осколки, вымели пух, поставили на место мебель. Дверь Егоров пообещал помочь укрепить — привезёт железный засов.
Дом встретил её тишиной и запахом сырости. Печь не топили два дня — в комнате было холодно. Аня затопила, села на лавку, огляделась.
Вроде всё на месте. Но ощущение было такое, будто здесь побывал чужой, влез в её жизнь, перетрогал её вещи. Гадко.
— Ничего, — сказала она вслух. — Переживём.
Затрещал новый телефон — старый, кнопочный, купленный на Танькины деньги. Аня подняла трубку:
— Алло?
— Анна Алексеевна? — голос был незнакомый, мужской, хриплый. — Это Пётр Ильич, сосед ваш, через два дома. Помните, я вам печку чинил осенью?
— Здравствуйте, Пётр Ильич, — насторожилась Аня. — Помню, конечно. Что случилось?
— Случилось, Анна Алексеевна. Я в сарай к вам заглянул сегодня, хотел дровишек попросить, пока вас нет — у меня свои кончились, а вы вроде не против всегда были. А там... Там коромысло ваше, ну, которым воду носят, разбито. И не просто так, а нарочно. Переломили пополам и бросили.
У Ани похолодело внутри.
— Коромысло? Бабушкино?
— Оно самое, — подтвердил Пётр Ильич. — Старое, деревянное, с росписью. Жалко до слёз. Я его в сенях поставил, чтоб не намокало. Вы уж простите, что без спросу зашёл.
— Спасибо, Пётр Ильич, — выдохнула Аня. — Спасибо, что сказали.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку.
Коромысло. Бабушкино коромысло, с которым та ходила на колодец сорок лет. Расписное, с узорами — ещё её мать делала. Для Ани оно было не просто вещью, а памятью. Связью с прошлым.
И его разбили.
Не украли, не сломали случайно — разбили нарочно, со злостью, бросили, как мусор.
Это было предупреждение.
Она встала, вышла в сени. Коромысло лежало на лавке — переломленное пополам, расписные узоры перепачканы грязью. Аня подняла обломки, прижала к груди.
Слёзы сами потекли по щекам.
— Бабушка, — прошептала она. — Прости меня.
Вечером пришёл Егоров с новым засовом. Увидел заплаканную Аню, обломки коромысла, нахмурился:
— Это кто ж так?
— Не знаю, — покачала головой Аня. — Пётр Ильич нашёл. Сказал, в сарае разбито.
Егоров прошёл в сарай, осмотрелся. Вернулся мрачный.
— Следы есть. Двое, мужики. Курили там, окурки оставили — дорогие, импортные. У нас таких не курят. Думаю, те же, что и дом обыскивали.
— Лесники? — спросила Аня.
— Похоже. — Егоров почесал затылок. — Предупреждение, значит. Чтоб не лезла, чтоб отказалась от земли. Только поздно — суд выигран.
— Что же делать, Владимир Сергеевич?
— А ничего, — вздохнул он. — Заявление напишу, но толку... Если поймаем — посадим. А пока — будьте осторожны. Одна не ходите. Вечером запирайтесь. И собаку заведите, я серьёзно.
— Заведу, — пообещала Аня.
Егоров ушёл. Аня сидела на кухне, смотрела на обломки коромысла, и думала.
Они не отстанут. Это ясно. Суд они проиграли, но не успокоятся. Земля дорогая, лес дорогой. Ради таких денег люди на всё идут.
Она взяла один обломок, провела пальцем по резьбе. Бабушка рассказывала: этот узор называется «древо жизни», он защищает дом от зла.
Не защитил.
Наутро прибежала Катя.
— Тёть Ань! — запыхавшись, выпалила она с порога. — Я знаю, кто коромысло разбил!
Аня вздрогнула:
— Кто?
— Я вчера вечером на улице была, поздно уже, мама спать послала, а я не пошла, сидела в кустах у забора, секрет с подружкой делали, — затараторила Катя. — А мимо двое шли. Не наши, чужие. Один высокий, в куртке кожаной, другой маленький, толстый. Они к вашему дому пошли, потом обратно. А утром я коромысло разбитое увидела, когда мимо бежала. Это они!
— Ты их запомнила? — спросила Аня. — Лица?
— Высокого — нет, темно было. А маленький... — Катя замялась. — У него бородка такая, рыжая, и хромал он чуть-чуть. На правую ногу.
Аня похолодела. Рыжая бородка, хромота. Она вспомнила — тот самый мужик, что приходил к ней после Виталия Игоревича, стоял у калитки, звал поговорить. Она тогда не открыла, а он ушёл, прихрамывая.
— Катя, — сказала Аня серьёзно. — Ты маме говорила?
— Нет, сразу к вам прибежала.
— Молодец. Но теперь пойдём к маме, и всё расскажем. А потом я Егорову позвоню. Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Катя.
Они пошли к Таньке. Та, услышав рассказ дочери, схватилась за сердце:
— Катька, дура! Чего по ночам шляешься? А если б они тебя увидели? Убили бы и в кустах закопали!
— Мам, я ж не специально, — надулась Катя.
— Молчи! — прикрикнула Танька. — И чтоб больше ни ногой из дома после девяти! Поняла?
— Поняла, — буркнула Катя.
Аня позвонила Егорову, рассказала про приметы. Тот крякнул:
— Рыжий, хромой. Знаю такого. Из района, шпана мелкая, на подхвате у лесников. Спасибо Катьке, хоть зацепка есть. Буду искать.
Жизнь потихоньку налаживалась.
Аня купила новое ведро, ходила за водой с ним — просто перекидывала через руку, как раньше бабы делали, без коромысла. Но было неудобно: ведро тянуло руку, вода расплёскивалась, спина болела.
У колодца встречались соседки. Кто косился, кто здоровался, кто спрашивал про суд — слухи по деревне разнеслись быстро. Аня коротко отвечала: выиграла, земля моя.
— Молодец, — сказала одна старуха, баба Нюра, жившая через дорогу. — Отвоевала. А то развелось христопродавцев, всё им чужое надо. Ты приходи, если что, помогу.
— Спасибо, баб Нюр.
— А коромысло-то твоё, слышала, разбили? — старуха покачала головой. — Жалко. Красивое было. У меня тоже такое было, молодой ещё, да сломала. Теперь вон с ведром маюсь.
— А где такие коромысла делают? — спросила Аня. — Может, купить можно?
— Где ж сейчас купишь? — вздохнула баба Нюра. — Раньше в каждом доме мужик умел, а теперь... Разве что у Петра Ильича спроси, он мастер на все руки. Может, сделает?
Аня задумалась. Пётр Ильич — тот самый, что нашёл разбитое коромысло. Старый уже, за семьдесят, но руки золотые. Он и печку чинил, и забор поправлял, и сарай подлатал. Жил один, жена умерла давно, дети в городе.
Вечером Аня пошла к нему.
Пётр Ильич жил в небольшом, но крепком доме, утопавшем в георгинах. Во дворе пахло стружкой и краской — он мастерил табуретки на продажу.
— А, Анна Алексеевна, — обрадовался он. — Проходите, проходите. Чай будете?
— Здравствуйте, Пётр Ильич. По делу я.
— По делу так по делу. Садитесь, рассказывайте.
Аня села на лавку, помялась:
— Вы коромысло моё видели... Разбитое. Бабушкино, очень дорогое. Не сделаете такое же? Я заплачу.
Пётр Ильич задумался, погладил бороду:
— Коромысло, говоришь? Дело нехитрое, но тонкое. Дерево нужно специальное, берёзу, и чтобы сухая была. И размеры снять, и форму повторить. А у тебя обломки есть?
— Есть.
— Неси. Посмотрю.
Аня сбегала домой, принесла обломки. Пётр Ильич долго рассматривал, щупал, прикидывал.
— Сделать можно, — наконец сказал он. — Только не быстро. Недели две, если всё сложится. Берёзу поискать надо.
— Я подожду, — обрадовалась Аня. — А сколько возьмёте?
— Да ладно, — отмахнулся Пётр Ильич. — За так сделаю. Старую память уважить надо. Бабка твоя, Агафья, мне в своё время помогла, когда я без жены остался. Детей нянчила, пока я на работе. Я перед ней в долгу.
Аня растрогалась:
— Спасибо, Пётр Ильич. Век не забуду.
— Иди, иди, — кивнул он. — Как сделаю — позвоню.
Прошла неделя.
Аня вязала плед для заказчицы, готовилась к следующему суду (лесники подали апелляцию), ходила к Таньке, помогала с детьми. Жизнь входила в колею.
Но снежный ком не останавливался.
В пятницу вечером, когда Аня сидела за вязанием, в дверь постучали. Настойчиво, громко.
— Кто там?
— Открывай, Аня! Это я, Танька!
Аня открыла. Танька стояла на пороге, бледная, с трясущимися губами.
— Аня, — сказала она глухо. — Беда.
— Что случилось?
— Катька пропала.
У Ани подкосились ноги.
— Как пропала?
— С утра ушла в школу и не вернулась. В школе сказали — была на первых двух уроках, а после перемены ушла. Сказала, что ей плохо. И всё. Нет нигде. Я всё село обегала — нет.
— В полицию звонила?
— Звонила. Сказали, ждать надо, может, к подружке ушла. Но она ко всем подружкам ходила — нет нигде.
Аня схватилась за сердце. Катя. Её Катя. Девочка, которая приносила ей яблоки, которая сидела с ней вечерами, которая видела тех мужиков.
Мужиков.
— Тань, — сказала Аня, чувствуя, как холод ползёт по спине. — А если это... если это лесники? Она же их видела. Она приметы запомнила.
Танька побледнела ещё сильнее:
— Господи... А я и не подумала. Аня, что делать?
— К Егорову бегом. Я с тобой.
Они побежали к участковому. Егоров был дома, ужинал. Увидев их лица, отставил ложку:
— Что случилось?
Танька, захлёбываясь слезами, рассказала. Егоров слушал, и с каждым словом лицо его становилось всё мрачнее.
— Про Катю и тех мужиков кто знал? — спросил он.
— Я, вы, Аня, — перечислила Танька. — И всё. Я никому не говорила, боялась.
— А ты? — Егоров повернулся к Ане.
— Я тоже молчала. Только вам сказала. И всё.
— Значит, утечка где-то в другом месте, — Егоров встал, надел форму. — Я в отдел звоню, пусть ориентировку дают. А вы сидите здесь. Никуда не выходите.
— Я пойду искать! — рванулась Танька.
— Сидеть! — рявкнул Егоров. — Только хуже сделаете. У меня каждая минута на счету.
Он ушёл. Танька села на лавку и завыла в голос. Аня обняла её, прижала к себе.
— Найдётся, — шептала она. — Обязательно найдётся.
Но внутри у самой всё холодело.
Ночь была самой страшной в Аниной жизни.
Они сидели у Таньки, не зажигая света, чтобы не привлекать внимания. Мелкие дети спали, не зная о беде. Танька не плакала — сидела, как каменная, глядя в одну точку. Аня молилась. Впервые за много лет она молилась — бабушка научила, но потом вера как-то ушла, за ненадобностью. А сейчас шептала: «Господи, сохрани, Господи, убереги».
В два часа ночи за окном затарахтел мотор. Аня выглянула — уазик Егорова.
Она выбежала на крыльцо.
— Нашли? — крикнула она в темноту.
Егоров вышел из машины. В свете фар было видно его усталое лицо.
— Нашли, — сказал он.
Из машины вылезла Катя. Живая, целая, только перепачканная и заплаканная.
Танька вылетела из дома как пуля, схватила дочь, прижала к себе, зарыдала в голос.
— Мам, мам, прости, — бормотала Катя. — Я не хотела, они меня силой...
— В дом идите, — велел Егоров. — Потом разберёмся.
В доме Катю напоили чаем, укутали одеялом. Она долго не могла говорить — тряслась, заикалась. Потом, отогревшись, рассказала.
— Я из школы вышла, — начала она. — Мне правда плохо было, голова болела. Пошла короткой дорогой, через лесок. А там они. Двое. Тот, рыжий, и другой, высокий. Схватили меня, в машину засунули и повезли. В какой-то дом, старый, заброшенный. Сидеть заставили, сказали: если расскажешь про нас кому — убьём. И маму убьём, и тётю Аню, и всех. Я плакала, боялась. А потом они ушли, наверное, выпивку искать. А я окно разбила и убежала. Бежала, бежала, а тут дядя Володя на машине ехал, увидел меня.
Егоров кивнул:
— Я по трассе ехал, думал, может, объявится кто. Гляжу — девчонка бежит, плачет. Остановился, а это Катя.
Танька вскочила, бросилась к Егорову, чуть не обняла:
— Владимир Сергеевич! Спасибо! Век не забуду!
— Ладно, — отмахнулся он. — Это моя работа. А этих гадов я завтра найду. По описанию Кати — знаю, где их искать. Не уйдут.
Утром пришли новости.
Егоров с нарядом из района наведался в заброшенный дом. Рыжего и его дружка взяли тёпленькими — они там же ночевали, пьяные в стельку. При обыске нашли вещи из Аниного дома — те, что пропали при краже. Мелочь, но улика.
— Будут сидеть, — сказал Егоров, зайдя к Таньке. — Похищение несовершеннолетней — это статья серьёзная. Года три минимум. А там и кража, и угрозы. Набежит.
— А лесники? — спросила Аня. — Они же по их наводке?
— А лесники тут ни при чём, — вздохнул Егоров. — Эти двое — шпана вольная. Могли и сами, могли за деньги. Но прямых доказательств на компанию нет. Они молчат, валят на себя.
— Значит, откупятся, — горько сказала Аня.
— Может, и откупятся, — согласился Егоров. — Но Катю больше не тронут. Это точно.
Катя сидела на печи, закутанная в одеяло, и смотрела на взрослых большими глазами. Аня подошла к ней, погладила по голове:
— Испугалась?
— Угу, — кивнула Катя. — А вы испугались?
— Очень, — честно сказала Аня. — Но теперь всё хорошо. Ты молодец, что убежала. Смелая.
Катя улыбнулась слабо, но гордо.
— А коромысло ваше? — спросила она вдруг. — Новое уже сделали?
— Нет ещё, — покачала головой Аня. — Пётр Ильич обещал, но пока не готово.
— Я помогу, — сказала Катя. — Я умею, дедушка учил, когда маленькая была. Правда, мам?
Танька улыбнулась сквозь слёзы:
— Правда, доча. Поможешь.
Через неделю позвонил Пётр Ильич.
— Приходи, Анна Алексеевна, готово твоё коромысло.
Аня побежала сразу. В мастерской у Петра Ильича пахло деревом и лаком. На верстаке лежало новое коромысло — точь-в-точь как старое, только свежее, светлое, ещё не тронутое временем.
— Ну как? — спросил Пётр Ильич, довольно щурясь.
Аня взяла коромысло в руки. Оно было лёгким, гладким, удобно ложилось на плечо. Пальцы сами нащупали выемки для вёдер — точно такие же, как у бабушкиного.
— Пётр Ильич... — голос у Ани дрогнул. — Спасибо. Вы не представляете, как это важно.
— Представляю, — серьёзно сказал он. — Память — она важнее всего. Я вот когда жену схоронил, долго не мог ничего делать. А потом понял: надо жить. И память хранить. Ты носи на здоровье.
— Сколько я вам должна?
— Нисколько. Я же сказал: в долгу перед твоей бабкой. Считай, рассчитался.
Аня обняла старика. Тот смущённо похлопал её по спине:
— Ну, ну, будет. Иди, воду носи. А то заждались, поди.
В то же утро Аня пошла на колодец.
На плече лежало новое коромысло, в руках — два ведра. Солнце светило ярко, по-осеннему холодно, но светло. Навстречу попалась тётя Зина.
Увидев Аню с коромыслом, Зина аж поперхнулась, остановилась.
— Это что ж такое? — спросила она с плохо скрываемой злостью. — Новое коромысло? Откуда?
— Пётр Ильич сделал, — спокойно ответила Аня. — Бабушкино разбили, так он новое смастерил.
— Разбили? — Зина изобразила удивление. — Кто ж это?
— А вы не знаете? — Аня посмотрела ей прямо в глаза. — Те двое, что потом Катю похитили. По наводке вашего зятя, между прочим.
Зина побледнела:
— Ты чего врёшь-то? Витька тут ни при чём!
— А я и не говорю, что при чём. Я говорю — по наводке. Люди видели, как он с ними разговаривал. Перед тем, как они ко мне пришли.
Зина открыла рот, но ничего не сказала. Аня прошла мимо неё, гордо неся коромысло на плече.
У колодца стояли бабы — баба Нюра, Марья Ивановна, ещё две соседки. Увидев Аню, заулыбались:
— О, Аня! Новое коромысло! Красивое какое!
— Пётр Ильич сделал, — ответила Аня, опуская вёдра в колодец.
Вода поднялась холодная, чистая. Аня ловко подцепила вёдра, повесила на коромысло, расправила плечи.
— Ну, бывайте, — сказала она и пошла домой, чувствуя на себе взгляды.
Коромысло чуть покачивалось в такт шагам. Вода в вёдрах плескалась, но не расплёскивалась — лежала ровно, послушно.
Всё, как при бабушке.
Вечером Аня сидела на крыльце.
В руках — кружка с чаем, на плечах — тёплый платок. Новое коромысло висело в сенях на гвозде, заняв место старого.
За околицей садилось солнце. Красное, большое, оно уходило за лес, окрашивая небо в багровые тона.
Пришла Катя. Села рядом, прижалась к плечу.
— Тёть Ань, а можно я завтра с вами на колодец схожу?
— Можно, — улыбнулась Аня. — Будешь воду носить.
— А коромысло дадите попробовать?
— Дам. Только сначала с пустыми вёдрами потренируешься.
— Договорились, — кивнула Катя и зевнула. — Пойду я, мама ругаться будет.
— Иди.
Катя убежала. Аня осталась одна.
В доме было тихо. В печке потрескивали дрова. Новое коромысло висело на гвозде. Жизнь продолжалась.
Снежный ком катился дальше. Но теперь Аня знала: она не одна. И с этим можно было жить.
(Продолжение следует...)
Читайте также: